Вы свою первую учительницу помните? Я — прекрасно! О, это была железная леди! Даже внешне она как две капли воды походила на Маргарет Тэтчер, хотя в те времена я понятия не имел, кто это. Мы сидели на уроке тихо, словно мыши под веником, и с благоговейным трепетом смотрели на статную, осанистую, седовласую, требовательную даму в деловом костюме.
Эра Антоновна была педагогом старой закалки, чье становление пришлось на войну, и авторитет в классе имела генеральский. Пикнуть при ней не смели не только дети, но и мамы с папами на родительском собрании: они тоже заметно робели, имея вид слегка растерянный и смущенный, как у мальчишки на картине Решетникова «Опять двойка».
Не скажу, что школа — самая светлая и приятная пора в жизни, но 10 лет все же срок и их из биографии не вычеркнешь. Есть такая шутка: гонорары спортсменов и артистов ясно говорят о том, что налегать при учебе нужно прежде всего на пение и физкультуру. От себя добавлю: судя по тому, сколько содрали за последний ремонт строители, уроки труда тоже недооценивать не стоит. А то прилетит привет из прошлого: не уважал стамеску — получи от судьбы в отместку!
Помню, как насквозь пропахший табаком щетинистый трудовик, измеряя штангенциркулем наше мастерство, нервничал и дрожащей рукой тянулся к карману, где у него всегда хранилась пачка успокоительной «Примы». Михаил Наумович смотрел на меня добрыми усталыми глазами, какими опытный профессор смотрит на безнадежного больного, которого не спасти, и выносил всегда один и тот же неутешительный вердикт: «Дружок, ты это больше никому не показывай». Заготовка, над которой я старательно, высунув от усердия язык, корпел два урока подряд, траекторией пикирующего бомбардировщика летела в урну. Та была уже полна и напоминала кладбище сбитых самолетов: значит, где-то по школьным коридорам тенью бродили еще с десяток учеников с руками-крюками, растущими не из назначенного природой места. Я был не одинок, и это ободряло.
Учительница музыки с консерваторским образованием и тонкой душевной конституцией в ужасе закрывала уши: пел я зажигательно и страстно. Расставляя в конце урока оценки, Изабелла Юрьевна забавно морщила нос и, смешно передразнивая мой вокал голосом не то Джигарханяна, не то Высоцкого, выводила в журнале крепкую тройку. «За желание, — говорила она. — Потому что способности здесь не ночевали». Зато я был восхитительно одарен в другом: в школе мне лучше всего давались прогулы и химические опыты, с помощью которых из дневника таинственным образом пропадали двойки. Папу, правда, этот талант совершенно не впечатлял. Он с молчаливой грустью снимал ремень и приступал к своей педагогике: ему был близок метод Макаренко.
Эра Антоновна была педагогом старой закалки, чье становление пришлось на войну, и авторитет в классе имела генеральский. Пикнуть при ней не смели не только дети, но и мамы с папами на родительском собрании: они тоже заметно робели, имея вид слегка растерянный и смущенный, как у мальчишки на картине Решетникова «Опять двойка».
Не скажу, что школа — самая светлая и приятная пора в жизни, но 10 лет все же срок и их из биографии не вычеркнешь. Есть такая шутка: гонорары спортсменов и артистов ясно говорят о том, что налегать при учебе нужно прежде всего на пение и физкультуру. От себя добавлю: судя по тому, сколько содрали за последний ремонт строители, уроки труда тоже недооценивать не стоит. А то прилетит привет из прошлого: не уважал стамеску — получи от судьбы в отместку!
Помню, как насквозь пропахший табаком щетинистый трудовик, измеряя штангенциркулем наше мастерство, нервничал и дрожащей рукой тянулся к карману, где у него всегда хранилась пачка успокоительной «Примы». Михаил Наумович смотрел на меня добрыми усталыми глазами, какими опытный профессор смотрит на безнадежного больного, которого не спасти, и выносил всегда один и тот же неутешительный вердикт: «Дружок, ты это больше никому не показывай». Заготовка, над которой я старательно, высунув от усердия язык, корпел два урока подряд, траекторией пикирующего бомбардировщика летела в урну. Та была уже полна и напоминала кладбище сбитых самолетов: значит, где-то по школьным коридорам тенью бродили еще с десяток учеников с руками-крюками, растущими не из назначенного природой места. Я был не одинок, и это ободряло.
Учительница музыки с консерваторским образованием и тонкой душевной конституцией в ужасе закрывала уши: пел я зажигательно и страстно. Расставляя в конце урока оценки, Изабелла Юрьевна забавно морщила нос и, смешно передразнивая мой вокал голосом не то Джигарханяна, не то Высоцкого, выводила в журнале крепкую тройку. «За желание, — говорила она. — Потому что способности здесь не ночевали». Зато я был восхитительно одарен в другом: в школе мне лучше всего давались прогулы и химические опыты, с помощью которых из дневника таинственным образом пропадали двойки. Папу, правда, этот талант совершенно не впечатлял. Он с молчаливой грустью снимал ремень и приступал к своей педагогике: ему был близок метод Макаренко.
Школа советской поры — академическая и строгая, застегнутая на все пуговицы, с перехлестами и перегибами (куда же без них?!), но при этом нелицемерная, честная, идейная. Смейтесь не смейтесь, но красный галстук по сей день вызывает во мне желание на уровне рефлекса: рука непроизвольно вскидывается вверх, отдавая пионерский салют. Правила октябрят и законы пионеров много лет бережно хранятся в памяти на отдельной полочке, они выцарапаны на ней острым ножиком, как инициалы первой школьной любви в уголке деревянной парты.Профессию учителя, почти святую со времен Аристотеля и Платона, в СССР справедливо возводили на пьедестал. Педагог был непререкаемым авторитетом и героем, интеллигентом и полиглотом, философом. Порядочным, образованным и мудрым человеком. А дети всегда остаются детьми, какие бы времена за окном ни бушевали. Они постоянно ищут пример для подражания. Авторитет. И именно эту модель поведения потом сознательно или бессознательно копируют. Поэтому роль учителя оказывается невероятно важной. Ключевой. Часто — судьбоносной. Необходимо об этом помнить всегда. В наши дни — особенно.
