О вкусе вишен и клубники нужно спрашивать у птиц и детей. Про птиц ничего сказать не могу (не владею вопросом), а вот про детей — тысячу раз правда! В детстве все самое яркое и новое, а потому неповторимое и прекрасное. Гастрономические эмоции в том числе.
Кто гудрон не жевал, жизни не видал. Или это был битум? Хотя теперь уже все равно. В любом случае это казалось невероятно атмосферно и даже вкусно. Мы забирались на стройку, находили там огромный булыжник этой черной и почти каменной субстанции, крошили его подручными средствами, а затем долго и крайне старательно разжевывали, превращая в жвачку. Хранилась такая штука потом в кармане и использовалась многократно. Иногда давали пожевать другим. Но с возвратом!
В глазах миллениалов и зумеров подобные действия, наверное, выглядят безумием и диким варварством. В самом деле, до чего ж нужно дойти, чтобы тянуть в рот вещество, предназначенное для герметизации крыш и асфальтирования дорог?! Но это один из ярких и незабываемых вкусов детства. Не мы были такими, а жизнь в начале 1990‑х такой. Оглядываюсь вокруг, смотрю сегодня на эталонный лоск городского пейзажа и сытую пестроту витрин. Улыбаюсь. Даже не верится, что все это действительно было: злые, лающие очереди за хлебом, пустые, как душа злодея, прилавки, повсеместные унылые талоны, вгоняющие в депрессию, и расплавленный в железной миске сахар в качестве самодельного, слегка горьковатого «петушка». Причмокиваю и ощущаю этот вкус во рту. До смертного одра его не забуду. Как и тот гудрон вместо жвачки.
В очереди за зелеными бананами мы несгибаемо и непоколебимо стояли часами, а затем самые дефицитные в СССР фрукты дозревали в укромном темном месте, бережно завернутые в одеяло. Мы крутились подле них, как кот у сметаны. Какими же аппетитными они казались, когда приходило время, чтобы эти бананы наконец съесть! Название всех тортов знали наперечет. «Сказка» и «Минский» (с грибочками) — рабоче‑крестьянская сдоба, «Ленинградский» — для тех, кто может себе позволить потратить лишний рубль, «Киевский» — изящно шикануть. Но лично мне гораздо лучше заходил простой пирожок с повидлом за пять копеек из уличного короба на колесах: горяченький и румяный.
Но чаще всего вспоминаются желтые сливы. Семь звонких и высоких, как пальмы, деревьев в самом дальнем углу сада и сладкие, будто медом налитые плоды с миниатюрную гранату каждый. Добраться до них не представлялось возможным, а потому угощал нас ими только ветер, щедрой своею рукою сбрасывавший сливы на землю. Никогда не ел я больше таких слив: мясистых, ароматных, удивительных. Когда думаю о них, словно финальную сцену чеховского «Вишневого сада» вижу: тишина и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву. Нет поворота назад, заросла дорожка.
Кто гудрон не жевал, жизни не видал. Или это был битум? Хотя теперь уже все равно. В любом случае это казалось невероятно атмосферно и даже вкусно. Мы забирались на стройку, находили там огромный булыжник этой черной и почти каменной субстанции, крошили его подручными средствами, а затем долго и крайне старательно разжевывали, превращая в жвачку. Хранилась такая штука потом в кармане и использовалась многократно. Иногда давали пожевать другим. Но с возвратом!
В глазах миллениалов и зумеров подобные действия, наверное, выглядят безумием и диким варварством. В самом деле, до чего ж нужно дойти, чтобы тянуть в рот вещество, предназначенное для герметизации крыш и асфальтирования дорог?! Но это один из ярких и незабываемых вкусов детства. Не мы были такими, а жизнь в начале 1990‑х такой. Оглядываюсь вокруг, смотрю сегодня на эталонный лоск городского пейзажа и сытую пестроту витрин. Улыбаюсь. Даже не верится, что все это действительно было: злые, лающие очереди за хлебом, пустые, как душа злодея, прилавки, повсеместные унылые талоны, вгоняющие в депрессию, и расплавленный в железной миске сахар в качестве самодельного, слегка горьковатого «петушка». Причмокиваю и ощущаю этот вкус во рту. До смертного одра его не забуду. Как и тот гудрон вместо жвачки.
В очереди за зелеными бананами мы несгибаемо и непоколебимо стояли часами, а затем самые дефицитные в СССР фрукты дозревали в укромном темном месте, бережно завернутые в одеяло. Мы крутились подле них, как кот у сметаны. Какими же аппетитными они казались, когда приходило время, чтобы эти бананы наконец съесть! Название всех тортов знали наперечет. «Сказка» и «Минский» (с грибочками) — рабоче‑крестьянская сдоба, «Ленинградский» — для тех, кто может себе позволить потратить лишний рубль, «Киевский» — изящно шикануть. Но лично мне гораздо лучше заходил простой пирожок с повидлом за пять копеек из уличного короба на колесах: горяченький и румяный.
Это сейчас от десятка видов кофе легко растеряться, а от названий десертов сойти с ума (брауни, безе, профитроли, капкейки), а раньше: трубочка и заварное! Вместо несметного количества феттучини, пенне, фузилли и прочего паппарделле имелся один универсальный вид: макароны! Просто и понятно. А паста существовала исключительно зубная и для чистки сапог — гуталином звалась. Вы заметили? Выбора стало значительно больше, а удовольствия меньше. Парадокс.Летние каникулы в деревне — отдельная история. Слово «автолавка» моя бабушка, повертев пальцем у виска, интерпретировала бы исключительно как скамейку на колесах — придумку любопытную, но весьма странную и, вне всяких сомнений, бесовскую. Велосипед и пара километров по дороге с облаками не казались проблемой. Хлеб в сельмаг завозили раз в неделю, но и тут не роптали: брали про запас, сумками. Главным лакомством был он же, хлеб. Отрезаешь от сдобного кирпичика добрую лусту, макаешь в воду, а потом ее плашмя в мешок с сахаром. И этот бутерброд — в рот. Упоение и экстаз.
Но чаще всего вспоминаются желтые сливы. Семь звонких и высоких, как пальмы, деревьев в самом дальнем углу сада и сладкие, будто медом налитые плоды с миниатюрную гранату каждый. Добраться до них не представлялось возможным, а потому угощал нас ими только ветер, щедрой своею рукою сбрасывавший сливы на землю. Никогда не ел я больше таких слив: мясистых, ароматных, удивительных. Когда думаю о них, словно финальную сцену чеховского «Вишневого сада» вижу: тишина и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву. Нет поворота назад, заросла дорожка.
