Уходящая натура

Эвтаназия: должны ли пациенты иметь право на прерывание жизни?

Законопроект об эвтаназии недавно одобрили австралийские парламентарии. Теперь медики в этой стране, руководствуясь правом, могут умертвить смертельно больного человека, жить которому остается меньше года. Еще не утихла история о британском младенце Чарли с редким генетическим синдромом. Маленькому англичанину прервали жизнь по решению суда, вызвав бурю негодования по всему миру.

Каждый имеет право на обезболивание и уход.
фото pulsetime.ru

Эвтаназия шагает по планете. Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Албания, Швейцария, США, Канада – все эти страны практикуют противоестественную смерть у неизлечимых страдальцев. Должны ли и наши пациенты иметь право на эвтаназию. Если да, то кто и как будет приводить в исполнение «приговор»? 

Вопросы эвтаназии с корреспондентом «Р» обсудили участники круглого стола: главный внештатный специалист Минздрава по паллиативной медицинской помощи, главврач ГУ «Больница паллиативного ухода «Хоспис» Наталья НАРКЕВИЧ, председатель ОО «Белорусская ассоциация помощи детям-инвалидам и молодым инвалидам» Елена ТИТОВА и депутат Палаты представителей Национального собрания Дмитрий ШЕВЦОВ.

 Наталья НАРКЕВИЧ.
 Елена ТИТОВА.
 Дмитрий ШЕВЦОВ.
«Если просят отключить, значит, медики недорабатывают»

«Р»: К легализации эвтаназии подключается все больше стран. Как вы считаете, должно ли быть и у белорусов такое право? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Каждый день я вижу людей, страдающих от неизлечимых заболеваний, в основном онкологических, но при этом я не приемлю эвтаназию. Жизнь подарена человеку. К нам попадают, когда все методы лечения уже исчерпаны. Часто пациентов привозят в таком состоянии, когда, с их слов, они не хотят жить. Просят: «Уколите чем-нибудь, чтобы все закончилось». Выматывает именно боль. Но как только мы обезболим, появляются позитивные мысли. Пациенты понимают, что любое состояние можно облегчить. Есть препараты, снимающие тошноту, рвоту или одышку, вызывающую страх смерти. Специалисты паллиативной медицины умеют с этим справляться. Мы проводим семинары для коллег по купированию патологических симптомов, которые как раз и доводят до отчаяния.

Елена ТИТОВА: Год назад в хосписе умирала моя коллега. Я разговаривала с ней в последние дни. Она до конца не верила, что все так плохо, хотя уже задыхалась. 

Дмитрий ШЕВЦОВ:
Никто не имеет на это права. Эвтаназия не поддерживается церковью и врачами. Целые медицинские комплексы помогают умирающим нормально доживать отпущенные дни. Лично меня пациенты не просили отключить их. Я врач-реаниматолог. А если кого-то просят, значит, медики недорабатывают. Доктор должен оперативно реагировать на симптомы и купировать их. В наше время это нонсенс. Любую боль можно угасить. Есть, например, пластыри, содержащие очень мощные анальгезирующие вещества. Психологи помогают пережить потерю здоровья. Мы должны оказывать комплексную помощь, а не дай бог говорить про эвтаназию. 

«Р»: Например, в Бельгии прерывание жизни применимо к пациентам, находящимся в «безвыходной медицинской ситуации». Получается, что этот тезис опровергает паллиативную помощь, которая и есть выход на этапе умирания

Наталья НАРКЕВИЧ: Специалисты службы хосписа понимают умирание как естественное окончание жизни. Мы не отдаляем смерть и не ускоряем, а создаем комфортные условия для пациента в последний час. 

Опекаем пациентов и на дому. Их посещает патронажная бригада: врач, медсестра, психолог. Уделяем внимание родственникам, чтобы приняли ситуацию и правильно вели себя с умирающим. 

«Р»: Как долго может продолжаться тяжелая стадия умирания, когда невыносимые симптомы наиболее выражены? 

Наталья НАРКЕВИЧ: По-разному. Мы работаем, чтобы не допускать мучений. В основном это пациенты с хроническим болевым синдромом на последней стадии онкологического заболевания. Рост опухоли и метастазов остановить уже нельзя. Но благодаря помощи пациент не испытывает такого физического страдания. И окружению легче, когда близкий спокоен. 

«Р»: А насколько в хосписе способны облегчить психологические муки от ожидания смерти? 

Наталья НАРКЕВИЧ: В обществе не принято говорить о смерти. Любому тяжело принять неизбежность конца. В нас заложена вера в бессмертие. Обычно не задумываемся о смерти. В хосписе работают психологи. Они придерживаются того, что человек должен принять и встретить свой исход. Такие пациенты успокаиваются и успевают завершить дела, на которые не хватало времени при активной жизни. Есть возможность последние дни посвятить общению с родственниками.

В хосписе справляются с болью физической и психологической.
Фото РЕЙТЕР

«Агония — кратковременное состояние»

«Р»: Доктор Каверин из США, известный как доктор Смерть, пропагандировал эвтаназию, аргументируя, что человеку нужно позволить уйти, когда страдания не стоят того, чтобы продолжать жить. Вспомните, пожалуйста, истории, когда муки все же того стоили. И будь эвтаназия, она лишила бы их ценного опыта

Наталья НАРКЕВИЧ: У меня самой на работе в хосписе перевернулось отношение к жизни. Ты видишь молодых, очень молодых, пожилых — от смерти не застрахован никто. И вот тогда начинаешь ценить жизнь как высшее благо. Я не могу рассуждать о том, чтобы эту ценность просто взять и отнять. 

Елена ТИТОВА:
Боль и страдания детей сделали жизнь родителей нашей организации более полноценной. Мы помогаем огромному количеству людей. А не во взаимопомощи ли смысл жизни? Помню, как у коллеги на руках умирал шестилетний сын-сердечник. Незадолго до его смерти у женщины родился второй ребенок. Врачи уверяли, что бояться нечего. Все ждали здорового малыша. Но и этот ребенок родился с такой же патологией. Страшная трагедия. Если бы была эвтаназия, зачем мучиться? Но. Второму сыну повезло: сделали операцию в США. Сегодня такие операции делают деткам и у нас. Ему уже тридцать лет. Он — мамина радость. Коллега 26 лет посвятила организации и помогла стольким людям! Ее знают как человека, к которому всегда можно обратиться. Она поможет. 

«Р»: А что если бы эвтаназия применялась хотя бы на пике страданий, в агонии? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Нет. Вы обратили внимание, что об этом, в отличие от Европы, не говорят в Азии, Африке. Наверное, другое отношение к жизни и смерти, ценен каждый. 

Елена ТИТОВА: Тут я с вами не соглашусь. В Европе хорошо относятся к людям с инвалидностью и пожилым. И как раз там можно рассуждать об эвтаназии. У нас же опасно. Некоторые категории имеют права лишь на бумаге. 22 тысячи людей в инвалидных колясках. Где они? 8 тысяч слабовидящих. Они вместе с нами? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Да, у нас, к сожалению, до сих пор отдельные граждане не могут принять инвалидов как равных.

Дмитрий ШЕВЦОВ: Агония — кратковременное состояние. Организм сам себя защищает. Снижает кровоснабжение. Выводит мозг в бессознательное состояние, чтобы не чувствовалась боль. В медучреждении это все контролируется. 

Эвтаназия больше возникает в тех странах, где либеральные стремления в массах. Где-то разрешены однополые браки, курительные смеси. Каждый сходит с ума по-своему. Сам сталкивался с тяжелыми пациентами, поверьте, ни один врач не выключит аппарат, когда на нем пусть и уходящий пациент, но еще живой. 

Эвтаназия противоречит всем канонам медицины. Кто из врачей возьмется убить пациента? Если он это сделает, то больше не врач. 

Елена ТИТОВА: Я за то, чтобы право на эвтаназию у пациента было, но это должно происходить эволюционным путем. Не сейчас, в стране, где культура взаимоотношений и взаимодействия пациент — врач оставляет желать лучшего. За рубежом к эвтаназии шли очень долго. 

Другой вопрос, кто будет делать смертельный укол? Ведь это надо поставить кого-то в положение убийцы. 

Наталья НАРКЕВИЧ:
Кто возьмет на себя ответственность? Какая мать согласится, чтобы умертвили ее ребенка? Не представляю такого родителя. 

Елена ТИТОВА: Если мы сегодня допустим, то наши дети увидят в будущем страшную картину, когда это будут использовать в отношении тех, кто другого цвета кожи, неприятен из-за инвалидности. Гитлер тоже когда-то уничтожил неугодных в плане здоровья людей. 

Наталья НАРКЕВИЧ: Знаете, это выглядит как «я не хочу совершать суицид, но чтобы кто-то убил меня за меня». Думаю, ни один здравомыслящий врач, который учился спасать, не сможет взять на себя такую ответственность. 

«Надо переживать боль вместе с пациентом»

«Р»: Для одного мука – потерять зрение. Для другого — испытывать боль. Если предположить, что право избавиться от мучений у пациента все же есть, то как определить мерило его страданий, когда можно было бы угасить жизнь? 

Елена ТИТОВА: Увы, где-то это как сходить в магазин. Я знала мальчика с миопатией. Растянутая смерть. Ему становилось постепенно хуже. В 15 лет он стал писать картины уже в кресле. Побеждал в творческих конкурсах, пока рука держала карандаш. В семнадцать к нему пришла любовь. Его всем сердцем полюбила обычная девушка. Они очень дружили. Она говорила мне, то, что дал ей Паша, было бесценно. Если бы существовала эвтаназия и Паша мог бы выбрать такую смерть, сколько бы людей осталось обделенных без его добра, тепла, любви к жизни, картин. 

Наталья НАРКЕВИЧ: Этот человек ведь тоже получил от жизни положительные эмоции. 

Елена ТИТОВА: Благодаря матери и окружению диагноз не был для него таким страшным, как со стороны. Он испытал много положительного. Умер от аллергической реакции. 

Мне говорили, что мой ребенок умрет. Предлагали отказаться. Это до сих пор происходит в роддомах. Своего рода эвтаназия. Сыну сейчас 26 лет. Благодаря уходу он живет. Мы, конечно, не можем радоваться, что наши дети больные, но, облегчая им страдания, пытаемся находить радость в жизни. 

Каждый страдает и радуется по-своему. Нельзя привести всех к одному знаменателю. 

Важно информировать людей, оказавшихся в беде, что помощь есть. Порой люди просто не знают, куда обратиться. И от этого не видят выхода. 

«Р»: Какие методы используют в хосписе для облегчения страданий? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Обезболивание проводим на мировом уровне. 80—90 процентов поддаются. Есть небольшое количество людей, когда стандартные протоколы не работают. Тогда применяем комбинированную терапию. 

Закупили кислородные концентраторы. Продаются они уже и в нашей стране. Главное — не ждать, пока заболит. В идеале симптом надо упредить. Наших пациентов не надо жалеть. Надо пережить эту боль с ними. 

«Р»: Наталья Георгиевна, вы замечали радость на лицах своих подопечных? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Конечно! Они живые люди! Радуются, когда увидят доктора, когда их навещают. Одна девушка своей маме сказала, когда та плакала: «Что же ты меня хоронишь, я пока живу». 

«Р»: Часто эвтаназия определяется как «благая смерть», «достоинство», «выход». Тогда что есть паллиативная помощь? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Паллиативная помощь для того и служит, чтобы позволить пациенту умереть достойно. Каждый человек имеет право на обезболивание и уход. 

Елена ТИТОВА: И не оставить страдать человека, который вынужден был бы совершать эвтаназию, не будь этой помощи. 

«Выход есть всегда»

«Р»: Насколько наше общество вообще способно принять эвтаназию? И если такие заявления будут, как это должно решаться?

Дмитрий ШЕВЦОВ: Все обсуждается. На уровне закона предложения продвигаются через Палату представителей. Если путем референдума, то через мнения граждан. Когда возникает беседа на эту тему, я всегда спрашиваю, кто будет приводить этот смертный приговор в исполнение и как? Как потом с этим жить? Но я считаю, у нас в обществе все же царит здравомыслие. Население будет против эвтаназии, и исполнительная власть в том числе. 

Елена ТИТОВА: Смотря как это подать. В обществе можно возбудить разное настроение. 

Наталья НАРКЕВИЧ: Ведь то, что мы расцениваем как страдание, для другого не имеет такой силы. Он счастлив от возможности просто выехать на улицу, порадоваться солнцу. Нарисовать что-то, с кем-то пообщаться. И все-таки если ты получил право на жизнь, надо жить. Эта жизнь такая короткая. 

За границей детей водят на ознакомление в хоспис. А у нас вы можете такое представить? Там это делают для того, чтобы показать волонтерскую работу, побудить к состраданию. Они, вырастая, потом идут помогать в хосписы. Понимают, что есть разные люди, а не только здоровые и благополучные. У нас же не всегда дети хотят приглядывать даже за своими родителями. 

Елена ТИТОВА: Поэтому и опасно при таком отношении узаконивать эвтаназию. 

«Р»: Так, может, эвтаназия от беспомощности и страха смерти, а не от гуманности и достоинства? 

Наталья НАРКЕВИЧ: Мы не вправе осуждать. Наверное, у тех, кто пошел на это, имея возможность, не оказалось рядом того, кто смог бы поддержать и разделить боль, отвлечь от крайнего шага. 

«Р»: Кроме того, известны случаи, когда после «приговора» некоторые излечивались. Предоставляя право на смерть, не отнимают ли у пациента, который впадает в отчаяние, не оценив ситуацию, право на жизнь? 


Наталья НАРКЕВИЧ: Вспоминаю случай. Пациентку пятидесяти пяти лет  после тяжелого второго инсульта перевели к нам с «нулевым потенциалом к реабилитации».  У нас в штате нет ни реабилитологов, ни инструкторов ЛФК, кроме двух психологов и младшего медицинского персонала. Но спустя несколько недель  она уже произносила отдельные слова, сидела, ела, что-то могла сама делать. Это произошло благодаря правильному уходу и простому человеческому общению. 

Дмитрий ШЕВЦОВ: У меня было около десяти таких случаев. Один из них. Я в Жлобине тогда работал. Врач-кардиолог попал в аварию. Перелом черепа, костей таза, конечностей, повреждение внутренних органов. По идее, это конец. Около трех недель он находился на аппарате, состояние не улучшалось. Пробовали разные схемы лечения. И вот произошел перелом, состояние стало меняться в лучшую сторону. Еще несколько месяцев за него дышал аппарат, но он восстановился полностью и вернулся к врачебной практике. Нет такого, что списали и пошли. У врача бывает ощущение, что пациент может умереть в каждую минуту. Но над ним ходишь до последнего, пробуешь разные варианты. Современное оборудование показывает изменения на уровне клетки, и это позволяет вовремя компенсировать процесс. Доля чуда в этом обязательно есть. Многие верующие, священники в отделения приходят. Мы все под Богом ходим, и кто здесь помогает, очень сложно понять.   

Наталья НАРКЕВИЧ: Каждый год появляются новые препараты. Разрабатываются новые методы лечения, и шансы на жизнь возрастают. Знаю пациента с четвертой степенью рака желудка. Живет уже три года. На химиотерапии. Отказался от инвалидности, ходит на работу. Я сама поражаюсь, то ли опухоль настолько чувствительная к лекарствам, то ли сила воли помогает. У него нет вообще желудка. Соединили пищевод с кишечником. Метастазы в печень. Семья поддерживает. На болезни не зацикливаются, а продолжают жить.

drug-olya@yandex.ru

Фото Александра КУЛЕВСКОГО
Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
Версия для печати
Заполните форму или Авторизуйтесь
 
*
 
 
 
*
 
Написать сообщение …Загрузить файлы?