Расул Гамзатов однажды сказал: «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, то будущее выстрелит в тебя из пушки». Это бы напомнить временщикам тех стран, в которых на государственном уровне так лихо отменяют День Победы… Однако люди помнят.
Еду в командировку, в дороге слушаю одну из старых (если не ошибаюсь, года 2015‑го) программ Никиты Михалкова — о войне. Он зачитал письмо, которое прислал человек, переживший Великую Отечественную. Минуты — и ты представляешь себя на его месте, смотришь на весь тот ужас его, 8‑летнего Семена Бройде, глазами. Когда война началась, его семья гостила в Гомеле. Приведу отрывки из письма: «Мне 82 года. Ветеран Великой Отечественной войны, труженик тыла, ветеран труда, производственный стаж 63 года, инвалид II группы. Мне очень обидно слышать и видеть, как многие ведущие западные политики пытаются переписать и исказить историю военных лет 1941 — 1945 годов.
…22 июня по радио объявили, что немцы напали на нашу страну. Я в то время не понимал, что такое война, и что такое немцы, и какое несчастье это может принести. Но по лицам взрослых, разговорам и слезам можно было понять, что произошло что‑то страшное. Буквально через несколько дней нас с мамой отправляют на грузовой машине в Москву, где нас встречает отец, и далее мы уехали в Ярославль. Я слышал от родителей, что немцы стремительно продвигаются по нашей стране, бомбят и уничтожают всё на своем пути. Но тогда я не понимал всей трагедии.
…В начале ноября 1941 года мама с грудным двухмесячным ребенком, сестренкой двух лет и мной — восьми с половиной лет, сама будучи инвалидом после перенесенного тифа, решает спасти детей, уехать в эвакуацию на последнем грузовом пароходе. Куда знакомые в последний момент посадили нас с незначительными пожитками, и мы отправились вниз по Волге, не зная сами, куда плывем. Мы плыли несколько дней. Волга уже замерзала, было очень холодно. Мы, как и другие, расположились среди ящиков, контейнеров прямо на полу, поближе к моторному отсеку. Дней через десять наш пароход прибыл в маленький город Сызрань. Дальше он не плыл, и мы шли пешком несколько километров до железнодорожной станции. На маленькой привокзальной площади скопилось очень большое количество людей, таких, как и мы, с маленькими детьми, старики.
Помню, ночью на какой‑то путь подали пустой товарный состав из большого количества вагонов. И вся толпа с площади бросилась к составу. Многие падали через рельсы, кричали, толкались. На это было ужасно смотреть, практически в полной темноте, так как света не было.
Ехали мы 18 километров, укутанные в тулупы. Мама держала в руках подушку, где завернут трехмесячный брат. А мы с сестренкой ехали, прижавшись к ней. Когда мы наконец доехали до какой‑то деревни и вошли в покосившуюся избу, нас обдало жаром сильно натопленной печи и запахом кислых щей. Нас здесь ждала старушка в возрасте более восьмидесяти лет. Мама положила подушку на широкую лавку, раскрыла ее, и в полумраке горящей лампадки мы увидели, что трехмесячного ребенка там нет. Мама его, видимо, выронила из подушки где‑то по дороге…
А потом, говорит, немецкие самолеты бомбили деревню.
Где же в это время были маленький брат и сестра? В 8 — 9 часов утра я их кормил, чем было в доме, расстилал на пол старое пальто, одеяло, сажал детей на это отрепье, привязывал веревкой каждого за ногу к ножке стола, чтоб не могли уползти, давал им игрушки, какие были в доме, и убегал на промыслы. Мама была в это время на работе. Каждый раз, прибегая домой, я еще на лестнице слышал плач детей.
Особенно трудными были 1942 — 1943 годы и начало 1944‑го. Мама в 1943‑м сломала ногу, и все заботы о семье легли на меня. Мне приходилось работать за маму и делать все, что связано с домашним хозяйством. Иногда случалась беда: продовольственные карточки воровали или вырывали из рук. Тогда семья на это время практически умирала.
…Что такое школа, что такое октябрята, пионеры, что такое переход из класса в класс, я не знал. Я завидовал, когда дети шли в школу, надевали красные галстуки, детей отправляли в пионерские лагеря. Мне все это было не дано. Ни детства, ни юношества, ни классного руководителя, которого вспоминают всю жизнь, у меня не было. Ничего этого не было.
***
Это история маленького мальчика. Одного из миллионов… Они, у которых каждая минута жизни — это про выживание, прекрасно понимали смысл слов «лишь бы не было войны».
«Наша когда‑то большая советская Родина, истерзанная, измученная, освободила Европу. Все, включая западных лидеров, признали определяющую, главную роль Советского Союза в разгроме фашизма, — напомнил Александр Лукашенко 9 Мая у монумента на площади Победы в Минске. — Это было тогда. Все, в том числе и жители западных стран, знали, какой след оставили на нашей земле гитлеровские палачи. Более 30 миллионов погибших. Около 3 миллионов сирот. 25 миллионов человек, лишенных родного дома. 2 тысячи разрушенных городов и более 70 тысяч уничтоженных сел, деревень. И миллионы жизней, сломанных по воле безумца и его армии, собранной со всей Европы».
Уголовное дело о геноциде белорусского народа добавляет к цифрам наших потерь новые, сказал Президент: «Плюс 47 карательных операций, о которых мы не знали. Плюс 166 мест уничтожения и захоронения. На карте сожженных деревень уже 13 тысяч адресов, 300 населенных пунктов разделили трагическую судьбу Хатыни… <…> Погиб каждый третий. Невосполнимая для нас утрата и страшная цена за то, чтобы погасли печи Освенцима и Треблинки. Чтобы больше никогда с востока на запад не шли эшелоны с рабской рабочей силой, богатствами родной земли».
…С детства в День Победы мы всегда смотрели военные фильмы. «Отец солдата», «В бой идут одни «старики»… Потом шли с цветами к памятникам, с классом шли и с родителями. А потом уже сами вели к этим местам своих детей, учеников. Созванивались с теми, кто в других городах и странах, поздравляли друг друга.
В эстонской Нарве сотни людей из разных городов страны смотрели с берега праздничный концерт в русском Ивангороде. Несмотря на угрозы эстонской полиции: публичные собрания в честь празднования Дня Победы, как и символы Победы, строго запрещены, штраф — до 2400 евро или арест. В Литве на Антакальнисском кладбище, куда люди несли цветы к месту снесенного памятника воинам, власти поставили мусорные контейнеры с надписью: «Для гвоздик, свечек и советской ностальгии»...
Латвийские спецслужбы в эти дни перешли на индивидуальный террор. Тех, кто несет цветы к могилам солдат‑освободителей, публикует открытки в соцсетях, просто поздравляет друзей, вызывают на допросы, запугивают, угрожают расправами. Для более результативной охоты на людей, которые чтят память победителей, полицаи устанавливали видеокамеры‑ловушки на братских кладбищах (к примеру, на Саласпилсском)… В Латвии погасили последний в странах Балтии Вечный огонь… Но, как пишут латыши в соцсетях, «во всех городах Латвии тысячи людей приходят на могилы Героев и склоняют головы, никакая пропаганда не способна убить в людях гордость за своих героических предков».
То, что со своими странами десятилетиями творят временщики, называется самоуничтожением. Что до погибших за народы Европы советских солдат: если в Европе они стали не нужны — нам отдайте. Для нас будет честью ухаживать за этими памятниками.
…А кем гордятся те, кто сегодня в ВСУ? Их деды Берлин брали, а что теперь? «Новый порядок»? У украинцев уже украли иcторию, украли память и Победу. Эх вы, потомки народа‑победителя. Когда‑то имевшие право выбирать свой путь на своей земле...
Нацистские стратеги‑реваншисты считают, что на этот раз они всё просчитали и учли. Только никак не поймут: разные мы, а они всё по себе судят. Наши люди остаются людьми. И тогда, в войну, как сказал Александр Григорьевич, наши не выбирали между виселицей и вражеской милостью, а умирали героями, но не предателями.
День Победы напоминает об этом. Напоминает о братском единстве народов. О том, насколько мы сильны, когда вместе. А если вам кто‑то скажет, мол, Победа бессмысленна, парады не нужны, зачем водить детей к Вечному огню и травмировать их Хатынью, покажите эпизоды из дела о геноциде нашего народа, пусть посмотрят (если духу хватит) фильм «Иди и смотри».
gladkaya@sb.by
https://t.me/lgbelarussegodnya
Еду в командировку, в дороге слушаю одну из старых (если не ошибаюсь, года 2015‑го) программ Никиты Михалкова — о войне. Он зачитал письмо, которое прислал человек, переживший Великую Отечественную. Минуты — и ты представляешь себя на его месте, смотришь на весь тот ужас его, 8‑летнего Семена Бройде, глазами. Когда война началась, его семья гостила в Гомеле. Приведу отрывки из письма: «Мне 82 года. Ветеран Великой Отечественной войны, труженик тыла, ветеран труда, производственный стаж 63 года, инвалид II группы. Мне очень обидно слышать и видеть, как многие ведущие западные политики пытаются переписать и исказить историю военных лет 1941 — 1945 годов.
…22 июня по радио объявили, что немцы напали на нашу страну. Я в то время не понимал, что такое война, и что такое немцы, и какое несчастье это может принести. Но по лицам взрослых, разговорам и слезам можно было понять, что произошло что‑то страшное. Буквально через несколько дней нас с мамой отправляют на грузовой машине в Москву, где нас встречает отец, и далее мы уехали в Ярославль. Я слышал от родителей, что немцы стремительно продвигаются по нашей стране, бомбят и уничтожают всё на своем пути. Но тогда я не понимал всей трагедии.
…В начале ноября 1941 года мама с грудным двухмесячным ребенком, сестренкой двух лет и мной — восьми с половиной лет, сама будучи инвалидом после перенесенного тифа, решает спасти детей, уехать в эвакуацию на последнем грузовом пароходе. Куда знакомые в последний момент посадили нас с незначительными пожитками, и мы отправились вниз по Волге, не зная сами, куда плывем. Мы плыли несколько дней. Волга уже замерзала, было очень холодно. Мы, как и другие, расположились среди ящиков, контейнеров прямо на полу, поближе к моторному отсеку. Дней через десять наш пароход прибыл в маленький город Сызрань. Дальше он не плыл, и мы шли пешком несколько километров до железнодорожной станции. На маленькой привокзальной площади скопилось очень большое количество людей, таких, как и мы, с маленькими детьми, старики.
Помню, ночью на какой‑то путь подали пустой товарный состав из большого количества вагонов. И вся толпа с площади бросилась к составу. Многие падали через рельсы, кричали, толкались. На это было ужасно смотреть, практически в полной темноте, так как света не было.
Как мы добрались до вагона, я уже не помню. Моей задачей было удержаться за маму и тащить за собой двухлетнюю сестренку, чтобы не потеряться. Первой в вагон попала мама, положив на пол завернутого брата. Я ей подал сестренку, а влезть самому мне не пришлось, так как меня оттолкнули. И когда весь товарный вагон был забит до отказа, я кое‑как вскарабкался в вагон.Мы ехали более трех недель. Куда — не знали. Без пищи, без воды, без туалета. Поезд мог идти по 10 — 12 часов, иногда долго стоял, пропуская военные эшелоны. Если поезд стоял долго, мама и многие другие женщины, оставляя детей, бежали через все пути добывать пищу, обменивали золото, часы, платки у местных на еду. Такая же картина была и с водой. Очень часто приходилось на стоянках пить воду прямо из лужи. Иногда процеживая ее, а иногда и нет. Много воды требовалось, чтобы прополоскать пеленки. Я стоял у буржуйки и сушил их. Мужчинам и мальчикам туалетом приходилось пользоваться прямо на ходу. Никто никого не стеснялся. А когда поезд останавливался, тысячи людей выскакивали из вагонов, мужчины, женщины прямо тут же устраивали туалет. Было много случаев, когда люди, особенно дети, теряли свои вагоны или поезд неожиданно уходил. Тогда оставшиеся люди навсегда теряли своих родственников, так как поезда уходили в разных направлениях.
Самое страшное было по утрам, когда в степь выносили умерших людей, завернутых в отрепья. Их оставляли прямо в поле. Хоронить было невозможно, так как земля была промерзшей, да и времени не было. В конце пути кто‑то назвал наш эшелон эшелоном смерти.В конце ноября мы прибыли на станцию Макушино Курганской области. Это был тупик. Тысячи людей выгрузились из вагонов. На улице был мороз более 35 градусов. У вокзала стояло много подвод, ожидавших наш эшелон. Нас посадили на эти подводы и отправили по деревням.
Ехали мы 18 километров, укутанные в тулупы. Мама держала в руках подушку, где завернут трехмесячный брат. А мы с сестренкой ехали, прижавшись к ней. Когда мы наконец доехали до какой‑то деревни и вошли в покосившуюся избу, нас обдало жаром сильно натопленной печи и запахом кислых щей. Нас здесь ждала старушка в возрасте более восьмидесяти лет. Мама положила подушку на широкую лавку, раскрыла ее, и в полумраке горящей лампадки мы увидели, что трехмесячного ребенка там нет. Мама его, видимо, выронила из подушки где‑то по дороге…
Дедушка, который нас привез, бросился на улицу к дровням и через некоторое время принес уже полузамерзшего брата в полулетнем одеяльце, который не подавал признаков жизни. Его раскрыли. Это была замерзшая головешка. Что только ни делали, и водой брызгали, и по щечкам хлопали, переворачивали — ничего. <…> Старенькая хозяйка дома забрала брата на русскую печку. Что‑то там шептала, мы так и не знаем, что она с ним делала, но уже под утро он вдруг заплакал.Этот громкий плач продолжался в течение семи месяцев. Через день он покрылся сплошными фурункулами, с головы до пяток. И вот наше положение: мама — инвалид с грудным трехмесячным ребенком, который день и ночь кричал от боли, сестренка двух лет и я — восемь с половиной лет. <…> Мы работали по 10 — 12 часов в день. Две женщины пилили деревья, а мы таскали чурки в сани. Мороз стоял более 35 градусов. Я приходил домой, ни есть, ни пить не мог, падал замертво от усталости. Женщины, глядя на нас, плакали. Но мы знали, что дрова нужны для фронта… <…> Ежедневно нам выдавали на один трудодень десять картошин, какую‑то крупу, горох, моему больному брату пол‑литра молока, каравай хлеба. <…> Мама потом рассказывала, что я в таком возрасте кормил всю семью».
А потом, говорит, немецкие самолеты бомбили деревню.
«…Зарево от пожара и грохот стояли всю ночь. И когда утром мы прибежали посмотреть, что произошло, все дома до единого были сожжены. Торчали кое‑где печные трубы. На железных кроватях и вокруг лежали обгорелые трупы детей и взрослых, которых покрывали зеленой тканью. Открытой грузовой машиной прямо на наших глазах увозили эти тела. Их было несколько сотен. Крики и плач стояли вокруг.Самая тяжелая пора надвигалась на нас, это заготовка дров. И эта забота легла на меня. Каждый день по два раза мне приходилось за полтора километра бегать на реку, собирать прибившиеся к берегу бревна после сплава и по одному сырые двух‑трехметровые бревна, привязывая длинной веревкой, тащить волоком на плечах в гору. Я, как бурлак, тащил их по каменистой дороге полтора километра до дома. А мне было всего 10 или 11 лет. Рост у меня был очень маленький. Когда притаскивал эти бревна во двор, я падал от изнеможения. На плечах у меня от веревок были кровавые подтеки. Мама каждый вечер мне их смазывала и из старых полотенец делала повязки, но это не помогало. Так продолжалось до глубокой осени. Мы с мамой пилили бревна по вечерам и ночам. Иногда нам помогали соседи. Колол дрова я сам, складывая их в сарае. А затем осень и зиму таскал их на второй этаж, в нашу комнату.
Где же в это время были маленький брат и сестра? В 8 — 9 часов утра я их кормил, чем было в доме, расстилал на пол старое пальто, одеяло, сажал детей на это отрепье, привязывал веревкой каждого за ногу к ножке стола, чтоб не могли уползти, давал им игрушки, какие были в доме, и убегал на промыслы. Мама была в это время на работе. Каждый раз, прибегая домой, я еще на лестнице слышал плач детей.
Особенно трудными были 1942 — 1943 годы и начало 1944‑го. Мама в 1943‑м сломала ногу, и все заботы о семье легли на меня. Мне приходилось работать за маму и делать все, что связано с домашним хозяйством. Иногда случалась беда: продовольственные карточки воровали или вырывали из рук. Тогда семья на это время практически умирала.
Особенно мне запомнились 1943 — 1944 годы, когда я трижды умирал от голода, от истощения и непосильного труда. Все три раза я, видимо, был в глубоком обмороке. Однажды в 5 часов утра мама не могла меня разбудить. У меня не было признаков жизни. Приехавшие врачи констатировали мою смерть.Выписали справку о смерти и предупредили, что машина из морга приедет в течение двух часов. Мама кричала, соседи обливали водой, били по щекам, ставили на ноги, делали искусственное дыхание. В один из моментов я очнулся.
…Что такое школа, что такое октябрята, пионеры, что такое переход из класса в класс, я не знал. Я завидовал, когда дети шли в школу, надевали красные галстуки, детей отправляли в пионерские лагеря. Мне все это было не дано. Ни детства, ни юношества, ни классного руководителя, которого вспоминают всю жизнь, у меня не было. Ничего этого не было.
Самый счастливый день в нашей жизни — это 9 Мая. У нас не было ни телевизора, ни радио, а был только черный репродуктор, который в 6 утра однажды голосом Левитана объявил о победе советского народа над фашистской Германией».
***
Это история маленького мальчика. Одного из миллионов… Они, у которых каждая минута жизни — это про выживание, прекрасно понимали смысл слов «лишь бы не было войны».
Благодаря этим людям — которых евровременщики пытаются стереть вместе с книгами, школьными учебниками, архивами, фотографиями и памятниками, — живем мы. Хорошо живем. Встречаем 9 Мая в Минске не на руинах, как наши в мае 1945‑го, а в красивом современном городе. Самом лучшем городе в мире самой лучшей в мире страны.Радуемся, поем и плачем. Молчим, глядя на Вечный огонь. Вспоминаем наших, благодарим. Мечтаем, чтобы не повторилось. Убеждаем безумцев. И укрепляем обороноспособность…
«Наша когда‑то большая советская Родина, истерзанная, измученная, освободила Европу. Все, включая западных лидеров, признали определяющую, главную роль Советского Союза в разгроме фашизма, — напомнил Александр Лукашенко 9 Мая у монумента на площади Победы в Минске. — Это было тогда. Все, в том числе и жители западных стран, знали, какой след оставили на нашей земле гитлеровские палачи. Более 30 миллионов погибших. Около 3 миллионов сирот. 25 миллионов человек, лишенных родного дома. 2 тысячи разрушенных городов и более 70 тысяч уничтоженных сел, деревень. И миллионы жизней, сломанных по воле безумца и его армии, собранной со всей Европы».
Уголовное дело о геноциде белорусского народа добавляет к цифрам наших потерь новые, сказал Президент: «Плюс 47 карательных операций, о которых мы не знали. Плюс 166 мест уничтожения и захоронения. На карте сожженных деревень уже 13 тысяч адресов, 300 населенных пунктов разделили трагическую судьбу Хатыни… <…> Погиб каждый третий. Невосполнимая для нас утрата и страшная цена за то, чтобы погасли печи Освенцима и Треблинки. Чтобы больше никогда с востока на запад не шли эшелоны с рабской рабочей силой, богатствами родной земли».
…С детства в День Победы мы всегда смотрели военные фильмы. «Отец солдата», «В бой идут одни «старики»… Потом шли с цветами к памятникам, с классом шли и с родителями. А потом уже сами вели к этим местам своих детей, учеников. Созванивались с теми, кто в других городах и странах, поздравляли друг друга.
Затем начала меняться Украина. Менялись в Европе (которую спас советский солдат). Нам стали врать, не видеть геноцида советского народа, «путать» героев с убийцами, запрещать память и правду. Стали совершать страшные преступления против человечества. Расправляясь с целыми поколениями уже не пулей, а оружием пострашнее.…В Германии 8 и 9 мая полицейские обыскивали людей. Искали не ножи и взрывчатку, искали символы Победы, флаги СССР, России и Беларуси. И находили, и изымали, людей уводили, словно преступников. В Берлине даже позорные таблички с «запрещенкой» возле памятных мест установили. В прошлом году, если помните, немецкий суд обосновал запрет на демонстрацию флагов СССР так: «Советский флаг нарушает достоинство жертв». «Опасных преступников» задерживали полицаи и в Трептов‑парке. У мемориала павшим советским воинам в Тиргартене — та же картина.
В эстонской Нарве сотни людей из разных городов страны смотрели с берега праздничный концерт в русском Ивангороде. Несмотря на угрозы эстонской полиции: публичные собрания в честь празднования Дня Победы, как и символы Победы, строго запрещены, штраф — до 2400 евро или арест. В Литве на Антакальнисском кладбище, куда люди несли цветы к месту снесенного памятника воинам, власти поставили мусорные контейнеры с надписью: «Для гвоздик, свечек и советской ностальгии»...
Латвийские спецслужбы в эти дни перешли на индивидуальный террор. Тех, кто несет цветы к могилам солдат‑освободителей, публикует открытки в соцсетях, просто поздравляет друзей, вызывают на допросы, запугивают, угрожают расправами. Для более результативной охоты на людей, которые чтят память победителей, полицаи устанавливали видеокамеры‑ловушки на братских кладбищах (к примеру, на Саласпилсском)… В Латвии погасили последний в странах Балтии Вечный огонь… Но, как пишут латыши в соцсетях, «во всех городах Латвии тысячи людей приходят на могилы Героев и склоняют головы, никакая пропаганда не способна убить в людях гордость за своих героических предков».
То, что со своими странами десятилетиями творят временщики, называется самоуничтожением. Что до погибших за народы Европы советских солдат: если в Европе они стали не нужны — нам отдайте. Для нас будет честью ухаживать за этими памятниками.
…А кем гордятся те, кто сегодня в ВСУ? Их деды Берлин брали, а что теперь? «Новый порядок»? У украинцев уже украли иcторию, украли память и Победу. Эх вы, потомки народа‑победителя. Когда‑то имевшие право выбирать свой путь на своей земле...
Нацистские стратеги‑реваншисты считают, что на этот раз они всё просчитали и учли. Только никак не поймут: разные мы, а они всё по себе судят. Наши люди остаются людьми. И тогда, в войну, как сказал Александр Григорьевич, наши не выбирали между виселицей и вражеской милостью, а умирали героями, но не предателями.
День Победы напоминает об этом. Напоминает о братском единстве народов. О том, насколько мы сильны, когда вместе. А если вам кто‑то скажет, мол, Победа бессмысленна, парады не нужны, зачем водить детей к Вечному огню и травмировать их Хатынью, покажите эпизоды из дела о геноциде нашего народа, пусть посмотрят (если духу хватит) фильм «Иди и смотри».
gladkaya@sb.by
https://t.me/lgbelarussegodnya
