Чернобыль: 30 лет спустя

30 лет назад нас постигло большое горе - взорвался реактор на Чернобыльской АЭС

ТРИДЦАТЬ лет назад нас постигло большое горе. Но когда взорвался реактор на Чернобыльской АЭС, мы еще не знали и, более того, предположить не могли масштабы катастрофы. Как и того, что на их преодоление, обеспечение безопасных условий жизни понадобятся годы, десятилетия и огромные деньги. И если сегодня мы имеем возможность получать на пострадавших территориях чистую продукцию, строим там комфортные для жизни агрогородки, тянем к ним газовые сети и коммуникации, развиваем медицину, то только потому, что Президент, Правительство не выпускают чернобыльскую проблему из виду. Глава государства во время традиционных ежегодных поездок в пострадавшие районы и встреч с людьми контролирует выполнение и своих поручений, и специальных госпрограмм. А с 1990 по 2010 год таких программ выполнено четыре с общим финансированием 19,4 миллиарда долларов США. И если приоритетом этих документов были защитные мероприятия на пострадавших территориях, то основная цель программы на 2010—2015 и до 2020 года с 2,3 миллиарда долларов финансирования – обеспечение устойчивого социально-экономического развития постчернобыльских регионов. В минимизации последствий Чернобыля, и это признано мировым сообществом, Беларусь шагнула намного дальше Украины и России.


Фото Павла Чуйко

Сегодня, в канун 30-летней годовщины атомной аварии, мы начинаем цикл публикаций первого заместителя главного редактора «СГ» Михаила КУЧКО — о Чернобыле, о людях, о том, как это все было.

Полынь Сперижья


«Я как-то в Брагин приехала, Люда меня на автостанции встретила и говорит: «Поедем, мама, посмотрим, как деревня наша горит». Приехали, а она и в самом деле горит. И то: кому нужно спасать выселенную деревню? Там сейчас  только трубы печные остались. Да еще столбы от нашего сарая, их отец с Васей отливали, а Наташка помогала. На них в бетоне выдавлены надписи: «Н.И.И», «В.И.И» — Наталья Ивановна Игнатенко значит и Василий Иванович Игнатенко. Такая вот память осталась».



ЗАПИСЬ эта диктофонная мною сделана тринадцать лет назад, когда я вновь собирал материалы для публикаций, посвященных очередной, тогда семнадцатой годовщине аварии на Чернобыльской АЭС. Звучащий на кассете голос принадлежит Татьяне Петровне Игнатенко. Она — мама Натальи Ивановны Игнатенко, с которой мы еще поговорим. И Василия Ивановича Игнатенко.


Людмила ИГНАТЕНКО.

С которым поговорить нельзя. Которого можно только помнить. И нужно. Потому что Василий Игнатенко – пожарный Чернобыля, отдавший жизнь за то, чтобы жили мы с вами. Он вместе со своими друзьями-сослуживцами обуздывал пошедший в разнос ядерный реактор четвертого блока Чернобыльской АЭС. Обуздали — и прямо с полуразрушенной, заваленной радиоактивными обломками крыши блока все шестеро – Василий Игнатенко, Виктор Кибенок, Владимир Правик, Владимир Тишура, Николай Титенок, Николай Ващук – шагнули в вечность. Тридцать без нескольких месяцев лет они уже на подмосковном Митинском кладбище. Где все в мраморе и граните. Где обелиск – огромный атомный гриб угрожающе надвигается на человека. Такого, кажется, маленького…

ТАК вот, Василий Игнатенко покоится в Митино, а с его мамой мы беседуем в ее квартире в Березино. С Татьяной Петровной я уже встречался здесь же, с дочкой Натальей Ивановной знакомлюсь – тринадцать лет назад она жила в Речице. Это очень милые, искренние и добрые люди, и мне, право слово, неловко от того, что вынужден возвращать их к тем трагическим дням апреля-мая 1986 года, когда их жизнь так страшно и безвозвратно поделилась на «до» и «после».

Для Татьяны Петровны, а к сегодняшней нашей встрече ей уже семьдесят семь, жизнь безвозвратно изменилась в конце апреля 86-го, когда супруг ее Иван Тарасович срочно сорвался в Москву, а в начале мая на тихих улицах Сперижья заревели бронетранспортеры и солдаты-«партизаны» в респираторах замеряли уровни радиации и цифры записывали прямо на заборах. Потом был приказ: срочно сдавать коров-свиней и грузиться в автобусы! Так они и разошлись – мычащие и визжащие животные отправились в свой последний путь, а люди, по десять семей в автобусе, вступили на путь к Голгофе. Ни Татьяна Петровна, ни ее муж Иван Тарасович не знали тогда, что в новом, только пять лет назад с такими трудом и любовью отстроенном доме никто и никогда не будет жить, не будут звенеть в нем голоса Люды, Васи, Коли, Наташи, а их большую и дружную семью будет носить и бросать по белу свету, и что только спустя почти десять лет осядут они в Березино.


Татьяна Петровна ИГНАТЕНКО с дочерью Натальей.

Не все. Без Васи – он умрет 13 мая 1986 года в московской клинике.

Отец, Иван Тарасович, шестидесятилетний полешук гренадерской стати, которому, казалось, сносу не будет, переживет сына всего на девять лет.

— Недели за две до этого спрашивает меня: где, мол, если что, тебя хоронить? В Сперижье говорю, а где ж еще? Только вот мне его туда везти пришлось, — вспоминает, тяжело вздыхая, Татьяна Петровна. – Теперь только на Радоницу и встречаемся.

Разговор потихоньку сворачивает на то, что было до того. И самые светлые воспоминания здесь у Наташи, которой в злой тот год было неполных четырнадцать.

— Это теперь я понимаю, что то были самые лучшие, самые счастливые годы. Большая деревня, большая семья. Папка, которому можно запрыгнуть на шею, прижаться к колючей щеке и слушать его якобы строгое ворчание. Мама, которой можно уткнуться в подол и тихо плакать, а она будет ласково гладить тебя. Люда, которая старше и потому немного задавака. Коля, с которым рыбу ловить можно. Вася, самый любимый братик, которому, если что, можно пожаловаться на Колю. Знаете, какая у меня самая большая беда была? На дискотеки не всегда попадала, потому что папа посылал верши с вьюнами доставать, — теперешний майор МЧС Наталья Синкевич вдруг на глазах превращается в ту шуструю сорвиголову Наташку и страшным шепотом, округляя глаза, добавляет: – А еще мы с Колей и папой сети ставили. Такие лещи попадались – ужас!

Я не особо верю, но мать ужас этот лещовый авторитетно подтверждает: да, рыбачкой Наташа была еще той.

— Однажды зимой поехали сети проверять. Мороз жуткий, я хоть и валенках, но замерзла так, что дышать не могу. Так Коля с Васей и говорят: раз так, то в санях мы поедем, а ты рядом беги, грейся. Бежала. Вася потом все на печь заглядывал – как я там?

ВАСЯ… Имя прозвучало… Мы молчим…

— Он как из армии пришел, так и не погулял совсем, поехал в Припять, приезжает: все, говорит, в пожарную часть устроился. Отец еще удивился: так вот сразу? Вася смеется: «Я им солнце крутанул, какие вопросы». Он же крепкий был, мастер спорта по пожарно-прикладному спорту. Потом, помню, отец все допытывался: девушка есть, жениться будешь? «Есть, — Вася говорит, — только хохлушка». Отец ему: «А что, хохлушка не человек? Картошку хоть варить умеет?» Вася смеется: умеет-умеет, торты даже печет. Потом он несколько месяцев нам торты возил – мы смеялись, что это он нас так к невестке приучает. А потом осенью привез Люсю. Мы как раз картошку копали, так она переоделась — и к нам в борозду. Сразу, с первого взгляда в сердце нам с Тарасовичем вошла, — вспоминает мать.

— А как я, мама, их ждала, ты же помнишь? В классе сижу, все на дорогу поглядываю – идут Вася с Люсей или нет. Увижу, и прямо сердце замирает. Так их любила, — добавляет дочка.

Весть о том, что с Васей беда, тоже принесла Люся – 26-го вечером она прибежала в деревню и рассказала, что на станции авария, Вася получил дозу облучения и отправлен в Москву.

— Первым в Москву полетел папа. Двадцать восьмого пришла телеграмма: мне и Люде срочно быть в Москве в качестве доноров костного мозга. Там уже был и Коля, который служил в Ленинграде. Идеальным донором оказалась я. Но Вася, когда об этом узнал, отказался категорически. На операцию пошла Люда, — Наталья Ивановна умолкает и собирается с духом. – Васю последний раз я уже в барокамере видела… Это так было страшно… нельзя человеку такие муки переносить…

Мы молчим. Потом я включаю диктофон.

«Двадцать шестого была суббота, мы ждали Васю, чтобы посадить огород: он сам, когда приезжал последний раз, предложил, говорил, что позже могут послать на соревнования, и он не сможет помочь. Но чтобы Вася не помог отцу и матери – такого представить нельзя, лучшего сына для них, а для меня, Коли, Наташи брата не было. Бравый, веселый, высокий – в наших альбомах ни одной фотографии, где он был бы грустным или недовольным — весь в папу.

Так вот, в субботу мы ждем, а его нет. Папа с мамой уже навоз вывезли, растрясли, а его нет. Удивительно, но в душе никакого предчувствия, хотя на сегодняшний ум понимаешь, что должно было быть. Я медик, работаю на «скорой», в ночь с 25-го на 26-е дежурила, и было у нас несколько странных вызовов как раз в те деревни, которые потом за проволокой очутились, – без видимых причин люди теряли сознание и валились с ног. Как снопы…

В полдень пошли первые слухи: брагинцев, которые поехали в Припять за колбасой и прочими деликатесами, в город не пустили. А потом прибежала Люся…

Прилетели мы с Наташей в Москву, а где искать ту шестую клинику? Спасибо таксисту, полгорода с нами объехал, все клиники обошел, но сдал нас из рук в руки профессору Баранову.

Встречу с Васей нам организовали еще до операции, на которую должна была идти я. Попросили, правда, ни в коем случае не обниматься, не целоваться – он, говорили, излучает 25 рентген в час, а его организм поглотил 1600 бэр. Лицо у Васи было не свое какое-то – коричневое, с каким-то непонятным блеском (то, о чем говорит Людмила Ивановна, называется ядерный загар. – Прим. авт.), а русые с рождения волосы стали серебристыми, руки все в ожогах. Первый вопрос: зачем, мол, приехали, у меня все хорошо? Об аварии, о том, что там было, – ни полслова. О том, почему и как очутился на той реакторной крыше одним из первых, хотя служил в городской пожарной части, а не в той, что на станции, – тоже.

Была и еще одна встреча, последняя. Уже после операции. Васе стало много хуже. Он так мучился… Подняли его врачи, а он, бедняжка, зашатался и упал. «Люда, — хрипит так страшно, — если продержусь 21 день, выживу» – кто-то ему сказал, что кризис может наступить как раз в этот срок.

Я, совсем никакая после тяжелейшей трехчасовой операции, уехала домой. А потом папа прислал в Сперижье телеграмму: «Вася умер 13-го, похороны 15-го в Москве. Иван». Опять, с мамой уже, собралась в Москву.


Митинское кладбище. Скорбный момент.

У Васи я уже семь лет не была, совсем здоровья не стало, а раньше каждый год ездила. Здесь собираются родные наших ребят. Москвичи приходят. Вице-президент «Росатомэнерго» Евгений Игнатенко вообще Васю нашего называл братом и каждый год приносил на могилку двадцать пять роз. Евгений Иванович погиб в аварии, но цветы по-прежнему приносит какая-то женщина… Этим разом к Васе поедут мама, Коля и его сын. Они и мой поклон братику передадут.

Видите, я практически на чемоданах живу. Чтобы раз — и сняться. Через два месяца контракт закончится и снимусь. К своим в Березино поеду».

ЭТОТ разговор с Людмилой Игнатенко состоялся у меня тоже тринадцать лет назад в ее брагинской квартире. Два месяца, о которых она говорила, растянулись на долгие годы – в Березино к своим Людмила Ивановна приехала пять лет назад. И всю себя, всю свою любовь и доброту во всех ее проявлениях выплеснула на родных – маму, Колю, Наташу. Сестричке купила автомашину – «чтобы ты, Наташка, меня к докторам возила». Брату и маме для дач заказала дорогие теплицы – очень любила копаться на грядках сама, так радовалась своим помидорам, цветам.

И вот как оно все в жизни получается. Жить бы да жить такому солнечному, никогда никому ничего плохого не сделавшему человеку. Но он умирает в пятьдесят пять – это случилось 6 июня прошлого года…

— У Люды целый букет болезней, онкология. Так ей тяжело было, так мучилась, но терпела. И уж когда совсем невмоготу было, просила: «Вася, братик, забери меня, Божечка, забери меня». Забрали… Сейчас с Сергеем моим, как и хотела, рядом лежит, — Наталья Ивановна зябко поводит плечами и, как когда-то в детстве, жмется к матери.

Сергей — муж Наташи и еще одна горькая страница в семейной летописи. Наташа познакомилась с ним, когда училась в педучилище в Гомеле – хотела, правда, причем очень сильно, стать учительницей белорусского языка и литературы, да полбалла не хватило. Вышла замуж, родила двойняшек Сашу и Андрея, которым сегодня уже по 23 года. Окончила Командно-инженерный институт МЧС, жили в Речице. В Березино, к своим, переехали десять лет назад. Все хорошо было: работа, жилье, дети. Да только 5 апреля прошлого года сорокасемилетний мужчина прилег перед работой — и не проснулся…

ТАТЬЯНА Петровна и Наташа держатся молодцом, о трагедиях, что на семью рушатся, говорят с какой-то отрешенностью, но видно, что обеим больно. За всех своих, кто уже не с ними, кто только в памяти и на снимках.

— Я же Васю после аварии так и не видела — отец с Колей в клинику к нему не пустили, а на кладбище гроб не открывали. Ой, как часто он мне снился. Весь в белом и плачет: «Мама, мои ноги болят, все у меня болит». И сам в воде… Почти каждый год к нему ездила. Теперь уже не могу. Да в этом году и не зовут что-то – вон какие дела в Украине, может, и не до нас. Хотя звание Героя Васе Украина присвоила, — Татьяна Петровна переводит дух и продолжает немного, как мне кажется, невпопад: – А когда ездила, всегда покупала и букет белых цветов. Девочка все же. Люся мне тогда позвонила: «Мама, ваша внучка вместе с Васей».

Объяснение Татьяной Петровной сказанному простое и от этого еще более жуткое. Люся, жена Васи, к моменту аварии была беременной. В Москве, в клинике, где умер Вася, родила девочку. Она прожила несколько часов – высокая доза радиации. Дочку, которую отцу так и не суждено было увидеть, подхоронили к нему в могилу. Так что, если она, загробная жизнь, есть, то они там уже давно встретились. Может, рядом с ними уже и Иван Тарасович… Люда… Сергей.

Но если и так, то пускай к скорбному этому списку как можно дольше никто не присоединяется.

Разговаривал я с Татьяной Петровной и Натальей  в субботу  12 марта. А уже в понедельник, 14 марта, из номера киевской гостиницы набирал номер, который мне продиктовали в Березино. На том конце провода трубку подняла Люся. Людмила Андреевна Игнатенко, вдова Василия Игнатенко:

— Наташа. Маленькую свою, которой отмерено было четыре часа жизни, я назвала Наташенькой — мы так с Васей решили. Шансов у малышки не было — Вася, от которого я не отходила ни днем ни ночью, излучал как реактор, а я была на шестом месяце… Сейчас ей было бы уже тридцать. А Васе — вчера исполнилось 55, он 13 марта родился, а 13 мая умер. Такой сильный, красивый, ласковый, надежный, самый мой любимый в мире человек умер. Нам с ним было отмерено всего три года счастья. И какие светлые это были годы. Мы, молодые, без ума друг в друга влюбленные, жили в самом красивом в мире городе Припять, на нашем доме красовался такой оптимистичный лозунг: «Хай буде атом работником, а не солдатом». Тогда ж и подумать не могла, что атом этот убьет все самое для меня дорогое. Но эти тридцать лет я с Васей... Приду в часовеньку, а здесь мы, вдовы пожарных, поставили надгробья по ребятам, привезли земли с их могилок на Митинском,  сяду, рассказываю и плачу. Потом звоню маме, а Татьяну Петровну я  с первого знакомства называю мамой, а Иван Тарасович для меня навсегда остался папой,  все им рассказываю, и мы плачем уже вместе. Не думала, что у человека может быть столько слез.

Я часто задаю вопрос: «Почему же так страшно и горько все вышло?» Мне часто отвечают: Богу, мол, тоже нужны хорошие люди… Но если бы Господь Бог знал, как они нужны нам, мне… 

mihailkuchko@mail.ru

Фото автора и из архива Игнатенко

Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
Версия для печати
Заполните форму или Авторизуйтесь
 
*
 
 
 
*
 
Написать сообщение …Загрузить файлы?
Новости
Все новости