В редакцию «СБ» попали уникальные дневники минчанина Михаила Бровина, которые он вел с середины 1930‑х до начала 1940‑х годов.
Минчанину Ивану Бровину было 24 года, когда он стал участником Цусимского сражения. Тогда, в мае 1905 года, в районе острова Цусима императорским флотом Японии была разбита российская эскадра. Моряк‑белорус Бровин выжил в жестокой бойне, но, будучи раненным, попал в плен. Позже царское правительство выкупило своих моряков и даже назначило им вознаграждение. Бровин распорядился им по‑хозяйски: купил в Минске два земельных участка, один — для своей семьи недалеко от нынешней ж/д станции Минск‑Южный, второй — для матери и сестер у ж/д вокзала.
Бравый моряк недолго был в холостяках. Девушка из дворянского рода Александра Диесперова согласилась стать его женой. В 1910 году герой Цусимы одним махом выполнил все три главные мужские задачи: построил дом, посадил дерево и «родил» сына Михаила. Через 5 лет в семье появилась дочь Ирина.
Спустя годы минчанка Нина Солнцева, невестка Ирины Ивановны, принесла в редакцию дневники, которые с середины 1930‑х до начала 1940‑х вел брат Ирины Михаил Бровин.
— В начале 2000‑х Ирина Ивановна тяжело заболела, я присматривала за ней, практически тогда жила в доме на Дальнем переулке, — поделилась она. — Однажды, где‑то в 2003 году, нашла три дневника и фотографии. Я часто сидела у кровати Ирины Ивановны и читала ей записи 70‑летней давности, они ведь были очень близки с братом.
В 1933 году первенец Ивана Бровина Михаил оставил родительский дом и уехал на Гомельщину, работать землемером. Жил в деревне Поддобрянке, которая существует и поныне. Там он познакомился с местной девушкой Зиной, к которой проникся высокими чувствами. 11 июля 1935 года он пишет в дневнике: «Подошел великий день для Белоруссии — 11 июля. Мне также пришлось принять участие: установил радио в сельсовете, где побелили и поклеили. Так как меня не пригласили на местечковый вечер, я решил праздник перенести на 12‑е, а 11‑го сделал портрет Зины».
Иван Бровин с сыном Михаилом и дочкой Ириной, 18.09.1935.
Михаил, коренной минчанин, предложил свою помощь. И пешком ночью под дождем отправился в Минск искать остродефицитную деталь! Это было в принципе невозможно, но конденсатор он доставил к 10 утра. В общей сложности молодой человек пешком прошел больше 50 километров.
«Весь этот день, — пишет Михаил в дневнике, — мы догоняли свою часть, мокрые, без пищи и сна. Ночью прибыли к стоянке штаба дивизии и тогда только встретились с первой машиной. После бессонной ночи у костров нашу часть сняли с маневров, так как понадобились машины для перевозки грузов… Конец лагерей прошел под знаком близкого будущего, я не очень‑то был доволен текущими делами, успев узнать все новое».
«Новое» для Михаила было действительно грустным. Зина в письме сообщила, что не может ему ответить взаимностью. Вернувшись в Поддобрянку, Михаил решил выяснить отношения с девушкой, но та умышленно избегала встреч. И тогда он пишет в дневнике: «Кажется, она меня вовсе не любит, а интересуется больше материальной стороной и удовольствиями, презирая более возвышенные интересы. Не хочется думать даже, чтобы она была настолько духовно убога, ведь ей всего 20 лет».
Огромную часть дневников Михаила занимают его размышления от прослушивания радиоконцертов, посещения выставок, театров, прочтения книг… Наверняка многие его современники не понимали мыслей и стремлений молодого человека. Его можно было бы назвать одиноким, если бы не искусство — он жил им. Но не был рафинированным интеллигентом. И об этом свидетельствует та же история в военных лагерях, когда он в одиночку ночью отправился за необходимой запчастью.
Стремясь идти в ногу с социализмом, он штудировал первоисточники. 4 декабря 1935 года Михаил пишет: «Только что окончил «надстройки» и «формирующие принципы общественной жизни» в теории исторического материализма по Бухарину. Как я раньше не мог одолеть этой книжки? Кажется, начало скучнее конца, но теперь я непременно начну знакомиться и с диалектикой».
Пока Михаил пытается осилить философское учение о всеобщей связи и развитии природы, общества, мышления, его Зина живет насыщенной жизнью деревенской девушки. В итоге в конце 1935‑го он пишет: «С Зиной покончено».
Разлуке поспособствовал и перевод на новое место работы. Весной 1936 года Михаил уже трудится в городке Греск.
20 апреля 1936 года он пытается понять, куда его влечет: «Не могу определить свои стремления как самостоятельная и мыслящая социалистическая личность. Влекут к себе богатства земли, а в искусстве (литературе, живописи, музыке) я и вижу наивысшее богатство для ума человеческого».
Однако в 25 лет природа требует свое. И Михаила это терзает, в апреле 1936‑го он пишет: «В 24 года не стыдно иметь уже семью, а я еще так же далек от женского пола, как в 6 — 8 лет, если не более… А инвентаризация уже так опротивела. А тут еще женский пол стоит за душой — жениться все же надо, и поскорее!»
Полтора месяца потребовалось на разрушение идеализированного образа. В сентябре его сердце разбито: от случайного попутчика узнал, что его любимая Шура живет беспорядочной половой жизнью. И даже тогда он не опускается до оскорблений и лишь сетует на увлечение девушки «новой модой».
«Я был оглушен, — пишет Михаил, — не плакал давно, много лет назад, за исключением смерти мамы, а тут не мог выдержать… То, что я пережил за эти дни, заставило меня посмотреть на взаимоотношения полов совсем другими глазами, глазами старика».
Возможно, кто‑то из читателей заметит: «Зачем ворошить 90‑летнюю мелодраматическую пыль?» Все просто: исключительно для того, чтобы донести мысль, что наши с вами прабабушки и прадедушки были такими, как мы сегодня. Они познавали себя, строили карьеру, искренне любили, страдали, мечтали... Без сомнения, Михаил — высокообразованный и духовно развитый человек, но, когда Родина говорила: «Надо!», он мгновенно вставал в строй и делал все зависящее от него, даже больше. Михаил не только сын героя Цусимского сражения, он сын своего времени, фантастически переменчивого: строились новые заводы, электростанции, железные дороги и каналы, а также шла коллективизация на деревне. Это было время неисчерпаемого энтузиазма и трудового героизма, которые нам сегодня даже во снах неведомы.
К слову, газета «Советская Белоруссия» в номере за 18 сентября 1939 года публикует оперативную сводку Генштаба РККА, и в ней как раз говорится о взятии Воложина. И сводка, и дневники Михаила рассказывают, что население с радостью встречает Красную армию. И, согласитесь, это говорит о многом.
Сегодня утром после бессонной ночи под дождем сели на ветхом мостике. Собралась группа крестьян, стали помогать. Старшие крестьяне все расспрашивают о жизни в СССР, наших порядках, как это бабам равноправие дали, как это в Бога не верят и прочее, и прочее. Крестьяне одеты очень бедно, говорят, что под панами ни хлеба, ни соли не имеешь вдоволь. Спички, керосин, мыло, соль — все очень дорого, и над такими вещами приходится буквально трястись: соленая вода (так же и мыльная) путешествует из хаты в хату, спички колются пополам. Прямо жуть берет, когда слушаешь такое. Проехали много местечек по шоссе на Вильно. Ночью с большой скоростью и под проливным дождем едем на Вильно.
Как я живо помню эту ночь! Дорогу, остановку, проливной дождь и невозможность скрыться от него куда‑нибудь. Глаза слипаются от желания спать, но не то что улечься — присесть негде. С плащ‑палатки вода льется ручьями, разомнешь ноги на остановке, походишь немного, вернее, побегаешь, чтобы согреться, и снова вперед и вперед».
Начало 1940‑х, судя по записям, было суровым, но Михаил еще не унывает. Вот что он пишет 7 января: «Это ли не счастье! На дворе 30 градусов мороза, а у меня — 15 градусов тепла! Что бы было, если бы батя не достал или понадеялись на Гортоп проклятый — представляю себе. До сих пор не кончил дел декабрьских. До сих пор не получил жалованья в оплату их. Хожу в летних туфлях и без сюртука».
К слову, отец Михаила Иван Алексеевич Бровин умер в 1963 году.
В память о Михаиле Бровине остались не только три дневника, несколько фотографий и карандашных рисунков. В столице на Дальнем переулке во дворике родительского дома по‑прежнему шумит дуб‑исполин, посаженный отцом Миши в день его рождения 29 ноября 1910 года. Беларусь помнит!
usachev@sb.by
Сын, дом и дуб героя Цусимы
Бравый моряк недолго был в холостяках. Девушка из дворянского рода Александра Диесперова согласилась стать его женой. В 1910 году герой Цусимы одним махом выполнил все три главные мужские задачи: построил дом, посадил дерево и «родил» сына Михаила. Через 5 лет в семье появилась дочь Ирина.
Спустя годы минчанка Нина Солнцева, невестка Ирины Ивановны, принесла в редакцию дневники, которые с середины 1930‑х до начала 1940‑х вел брат Ирины Михаил Бровин.
— В начале 2000‑х Ирина Ивановна тяжело заболела, я присматривала за ней, практически тогда жила в доме на Дальнем переулке, — поделилась она. — Однажды, где‑то в 2003 году, нашла три дневника и фотографии. Я часто сидела у кровати Ирины Ивановны и читала ей записи 70‑летней давности, они ведь были очень близки с братом.
115‑летний исполин и Зина
Удивительно, но по сей день в целости и сохранности и дом, и дуб Ивана Бровина! В чем автор лично убедился, отправившись на столичный переулок Дальний, 6. Революции 1917 года, сперва Февральская, а затем и Октябрьская, безжалостным смерчем прошлись по благополучию семьи Бровиных: мясные лавки закрыли, землю, купленную на царские деньги, отобрали и… сдали бывшим хозяевам в аренду.В 1933 году первенец Ивана Бровина Михаил оставил родительский дом и уехал на Гомельщину, работать землемером. Жил в деревне Поддобрянке, которая существует и поныне. Там он познакомился с местной девушкой Зиной, к которой проникся высокими чувствами. 11 июля 1935 года он пишет в дневнике: «Подошел великий день для Белоруссии — 11 июля. Мне также пришлось принять участие: установил радио в сельсовете, где побелили и поклеили. Так как меня не пригласили на местечковый вечер, я решил праздник перенести на 12‑е, а 11‑го сделал портрет Зины».
Иван Бровин с сыном Михаилом и дочкой Ириной, 18.09.1935.СПРАВКА «СБ»
11 июля 1935 года отмечалось 15‑летие со дня освобождения Минска от польских войск. Почти 20 лет этот день был одним из главных праздников БССР. К слову, 11 июля 1921‑го, в первую годовщину освобождения Минска от белополяков, в здании городского театра был зачитан указ о создании Белгосуниверситета.
11 июля 1935 года «всесоюзный староста» Михаил Калинин вручил БССР орден Ленина, а перед Домом Правительства состоялись военный и физкультурный парады.
* * *
Что касается портрета Зины, нарисованного Михаилом 11 июля 1935 года, то он сохранился! И сегодня, спустя 90 лет, мы его публикуем.
Кстати, через несколько дней с момента написания портрета Михаил сделал предложение девушке. Вот как он об этом пишет: «15 июля снова виделись с Зиной наедине у нее на квартире, рассказал ей о своих «невестах» и показал ей, насколько она мне нравится. А именно, не прочь бы жениться, да рано еще, могу испортить и ее, и свое будущее».
Происшествие под Колодищами
В начале осени 1935 года Михаила призвали на военно‑полевые сборы: «Обстановка в лагерях мне понравилась: хорошие палатки, относительная свобода, хорошее командование и специализация. Люблю самолеты и машины. Я попал на маневры. Вечером 8 сентября наша машина, отстав в подготовке, выехала следом за первой. Погода испортилась, а тут еще машина отказала. Под проливным дождем мы остановились около Колодищ, и после долгих отыскиваний неисправности шофер заявил, что мы не можем двигаться дальше, так как пробит конденсатор бобины».Михаил, коренной минчанин, предложил свою помощь. И пешком ночью под дождем отправился в Минск искать остродефицитную деталь! Это было в принципе невозможно, но конденсатор он доставил к 10 утра. В общей сложности молодой человек пешком прошел больше 50 километров.
«Весь этот день, — пишет Михаил в дневнике, — мы догоняли свою часть, мокрые, без пищи и сна. Ночью прибыли к стоянке штаба дивизии и тогда только встретились с первой машиной. После бессонной ночи у костров нашу часть сняли с маневров, так как понадобились машины для перевозки грузов… Конец лагерей прошел под знаком близкого будущего, я не очень‑то был доволен текущими делами, успев узнать все новое».
«Новое» для Михаила было действительно грустным. Зина в письме сообщила, что не может ему ответить взаимностью. Вернувшись в Поддобрянку, Михаил решил выяснить отношения с девушкой, но та умышленно избегала встреч. И тогда он пишет в дневнике: «Кажется, она меня вовсе не любит, а интересуется больше материальной стороной и удовольствиями, презирая более возвышенные интересы. Не хочется думать даже, чтобы она была настолько духовно убога, ведь ей всего 20 лет».
От любви я отвернулся…
Да, между молодым человеком и девушкой определенно была пропасть. Во всем! Михаил был не просто грамотным, а чрезвычайно образованным и начитанным. Это можно понять из его записи от 30 октября 1935 года: «Благословляю тот день, когда нашел в Поддобрянской библиотеке книжку Н. Котляровского «XIX век: отражение его основных мыслей и настроений в словесном художественном творчестве на Западе». Я тогда понял, что за драгоценность передо мной, и до сих пор не могу досыта насладиться ею. Она будет лучшим украшением моей жизни, лучшей пищей моего разума еще не один год… От любви я отвернулся, увидев в жизни лишь теневые стороны общения полов и суровый реализм жизни семейной… Счастьем для меня были мои мечты. Я живу в эпоху построения социализма, и я имел достаточно оснований мечтать. Как близки и понятны, как волнующи мне были положения коммунизма, как дороги успехи и пути построения его!»Огромную часть дневников Михаила занимают его размышления от прослушивания радиоконцертов, посещения выставок, театров, прочтения книг… Наверняка многие его современники не понимали мыслей и стремлений молодого человека. Его можно было бы назвать одиноким, если бы не искусство — он жил им. Но не был рафинированным интеллигентом. И об этом свидетельствует та же история в военных лагерях, когда он в одиночку ночью отправился за необходимой запчастью.
Стремясь идти в ногу с социализмом, он штудировал первоисточники. 4 декабря 1935 года Михаил пишет: «Только что окончил «надстройки» и «формирующие принципы общественной жизни» в теории исторического материализма по Бухарину. Как я раньше не мог одолеть этой книжки? Кажется, начало скучнее конца, но теперь я непременно начну знакомиться и с диалектикой».
Пока Михаил пытается осилить философское учение о всеобщей связи и развитии природы, общества, мышления, его Зина живет насыщенной жизнью деревенской девушки. В итоге в конце 1935‑го он пишет: «С Зиной покончено».
Разлуке поспособствовал и перевод на новое место работы. Весной 1936 года Михаил уже трудится в городке Греск.
20 апреля 1936 года он пытается понять, куда его влечет: «Не могу определить свои стремления как самостоятельная и мыслящая социалистическая личность. Влекут к себе богатства земли, а в искусстве (литературе, живописи, музыке) я и вижу наивысшее богатство для ума человеческого».
Однако в 25 лет природа требует свое. И Михаила это терзает, в апреле 1936‑го он пишет: «В 24 года не стыдно иметь уже семью, а я еще так же далек от женского пола, как в 6 — 8 лет, если не более… А инвентаризация уже так опротивела. А тут еще женский пол стоит за душой — жениться все же надо, и поскорее!»
Шурочка
Летом 1936 года сердце Михаила снова несвободно. Предмет воздыханий — девушка Шура из Греска. 19 июня 1936‑го в дневнике он пишет: «Шура — девушка, одаренная от природы, большая любительница танцев и балета… Натура неиспорченная, неизбалованная, рассудительна и красива. Света не видела и любит новое, но умеет выжидать, терпелива и скромна».Полтора месяца потребовалось на разрушение идеализированного образа. В сентябре его сердце разбито: от случайного попутчика узнал, что его любимая Шура живет беспорядочной половой жизнью. И даже тогда он не опускается до оскорблений и лишь сетует на увлечение девушки «новой модой».
«Я был оглушен, — пишет Михаил, — не плакал давно, много лет назад, за исключением смерти мамы, а тут не мог выдержать… То, что я пережил за эти дни, заставило меня посмотреть на взаимоотношения полов совсем другими глазами, глазами старика».
Возможно, кто‑то из читателей заметит: «Зачем ворошить 90‑летнюю мелодраматическую пыль?» Все просто: исключительно для того, чтобы донести мысль, что наши с вами прабабушки и прадедушки были такими, как мы сегодня. Они познавали себя, строили карьеру, искренне любили, страдали, мечтали... Без сомнения, Михаил — высокообразованный и духовно развитый человек, но, когда Родина говорила: «Надо!», он мгновенно вставал в строй и делал все зависящее от него, даже больше. Михаил не только сын героя Цусимского сражения, он сын своего времени, фантастически переменчивого: строились новые заводы, электростанции, железные дороги и каналы, а также шла коллективизация на деревне. Это было время неисчерпаемого энтузиазма и трудового героизма, которые нам сегодня даже во снах неведомы.
Дан приказ ему — на Запад
На протяжении следующих трех лет — с 1937‑го по август 1939 года — дневники Михаила отражают его культурную жизнь: он ходит в кино, театры, музеи, на выставки, рисует, читает книги, слушает радио… Женщинам в его записях больше нет места. Сентябрь 1939‑го был насыщенным: «7‑го побывал на ручейке, собрал большой букет полевых цветов, но тут мой отдых и закончился. Пришла повестка на сбор. Целый день 8‑го ушел на подготовку — надо было побывать на службе, укомплектовать походную аптечку и так далее. 9‑го я уже был красноармейцем. 10‑го собирался стать командиром машины, а 11‑го меня перебросили из учебного батальона в стрелковый, и я устроился зенитчиком. 12‑го я еще играл в волейбол в веселой компании в городке, а 13‑го уже находился близ границы между Логойском и Дзержинском. Помимо дежурств и учебы, я выпускал также боевые листки, назначен чтецом‑агитатором. 16‑го получили боевые патроны и запас продовольствия в НЗ. Стало понятно, что «будет дело». В 16:00 зачитали приказ, в котором предлагалось в 4 часа утра 17‑го перейти польскую границу в направлении местечка Раков и г. Воложина. Наше подразделение пересекало границу несколько позже передовых частей, открывших огонь в 4:00, а именно часов в 7 — 8. Поляки бежали. Часов в 9 мы уже проезжали приграничное местечко Раков. Встреча была торжественная, и мы чувствовали себя словно на параде 7 ноября, а не на войне. Вечером мы были в г. Воложине. Небольшой провинциальный город, довольно живописно (с первого взгляда) расположенный на маленькой речке, мы только проехали его, но затем почему‑то вернулись и ночь провели на околице».К слову, газета «Советская Белоруссия» в номере за 18 сентября 1939 года публикует оперативную сводку Генштаба РККА, и в ней как раз говорится о взятии Воложина. И сводка, и дневники Михаила рассказывают, что население с радостью встречает Красную армию. И, согласитесь, это говорит о многом.
18 сентября 1939 года
«Сегодня стали двигаться по старому направлению (д. Ганцевичи и др.), но с полдня, наткнувшись на банду в 120 человек, засевшую в болоте, и оставив для ликвидации ее 2 роты, переменили направление и выехали на Лидский тракт. Встречаются пленные, даже группа панов пешком, под конвоем красноармейцев, под вечер стали встречаться польские солдаты, бежавшие с фронта; мы отвечаем на их приветствия и пропускаем беспрепятственно домой. Они рассказывают, что как только стало известно, что идет Красная армия, стали бросать оружие и бежать с фронта. Германского фронта уже не существует, офицеры ничего не смогли сделать и сами бегут за границу, на чем кто может».
20 сентября 1939 года
«Вчера много ездили около г. Лиды. Население местечек и деревень всюду приветствует нас, машет руками, кричит «Здравствуйте!», на остановках заводит беседы с «долгожданными товарищами». Несмотря на проливной дождь, всюду группы народа провожают проезжающие части, даже если они и не останавливаются, дети бросают яблоки.Сегодня утром после бессонной ночи под дождем сели на ветхом мостике. Собралась группа крестьян, стали помогать. Старшие крестьяне все расспрашивают о жизни в СССР, наших порядках, как это бабам равноправие дали, как это в Бога не верят и прочее, и прочее. Крестьяне одеты очень бедно, говорят, что под панами ни хлеба, ни соли не имеешь вдоволь. Спички, керосин, мыло, соль — все очень дорого, и над такими вещами приходится буквально трястись: соленая вода (так же и мыльная) путешествует из хаты в хату, спички колются пополам. Прямо жуть берет, когда слушаешь такое. Проехали много местечек по шоссе на Вильно. Ночью с большой скоростью и под проливным дождем едем на Вильно.
Как я живо помню эту ночь! Дорогу, остановку, проливной дождь и невозможность скрыться от него куда‑нибудь. Глаза слипаются от желания спать, но не то что улечься — присесть негде. С плащ‑палатки вода льется ручьями, разомнешь ноги на остановке, походишь немного, вернее, побегаешь, чтобы согреться, и снова вперед и вперед».
Суровые сороковые
После освободительного похода, выполнив свой воинский долг, Михаил вернулся в Минск. В день своего рождения, 29 ноября 1939 года, он оставляет в дневнике такую запись: «Сегодня мне исполнилось 29 лет... Честное слово, я начинаю, кажется, чувствовать, что такое счастье. И я чувствую себя точно в раю… Правда, один. Лучше в одиночестве, но подальше от лицемерия, черствости и непонимания всего прекрасного, если не разумом, то сердцем».Начало 1940‑х, судя по записям, было суровым, но Михаил еще не унывает. Вот что он пишет 7 января: «Это ли не счастье! На дворе 30 градусов мороза, а у меня — 15 градусов тепла! Что бы было, если бы батя не достал или понадеялись на Гортоп проклятый — представляю себе. До сих пор не кончил дел декабрьских. До сих пор не получил жалованья в оплату их. Хожу в летних туфлях и без сюртука».
К слову, отец Михаила Иван Алексеевич Бровин умер в 1963 году.
Вот и все…
Заканчиваются дневники Михаила 18 февраля 1940 года: «6‑го потратил весь день в поисках дров на всех складах. 12‑го и сегодня — тоже, вечерами либо топить ее, либо ложиться под двумя одеялами и читать книжки. …Поездами давно уже не ездил, трамваи по Свердловской совсем не едут, автобусов и след простыл. В натуре тяжело работать, то мороз 30 градусов, то метель. Нигде ничего нельзя купить, в столовках очереди сумасшедшие, блюда исключительно вегетарианские, в магазинах один кофе. Дома же ничего совсем нет. Одним словом, пока дела дрянь и впереди лучшего не видать».* * *
По каким причинам Михаил Бровин перестал вести дневники, неизвестно. Родственница Михаила Нина Солнцева рассказала, что, когда началась Великая Отечественная война, он сразу принял решение отправиться добровольцем на фронт: «Где‑то 23 или 24 июня он пошел утром на призывной пункт, и больше родные его не видели. Пропал он без вести либо погиб в бою — никто не знает».Чтобы помнили
В нескольких своих дневниках этот искренний и немного не от мира сего человек описывал свой быт, чувства, мысли о социалистическом будущем, мечты... И ни разу не пожаловался на превратности и тяготы своей, кажется, совсем незаметной судьбы. Судьбы одинокого и очень умного молодого, духовно богатого человека. Который по первому зову Родины отправился ее защищать. И погиб за ее свободу.В память о Михаиле Бровине остались не только три дневника, несколько фотографий и карандашных рисунков. В столице на Дальнем переулке во дворике родительского дома по‑прежнему шумит дуб‑исполин, посаженный отцом Миши в день его рождения 29 ноября 1910 года. Беларусь помнит!
usachev@sb.by
