С кем пойдешь в разведку…

Всякий раз, когда приближаются майские праздники, испытываю особое настроение — волнительное и одновременно торжественное. В этом меня легко поймут дети фронтовиков, одним из которых являюсь и я, а также те, кто хотя и не познал всех ужасов Великой Отечественной, но сполна оценил подвиг тех, кто ковал и приближал Победу, открывшую нам дорогу в будущее.

Как журналист, я не раз рассказывал о своих наставниках, среди которых во время работы в окружной военной газете было немало фронтовиков. Писал о своем отце — военном хирурге, о таких ярких личностях, проявивших себя и в послевоенное время, как Герой Советского Союза Виктор Ильич Ливенцев, писатель Виктор Федорович Трихманенко…

Но вот в первые дни мая меня почему-то стали преследовать воспоминания о моем, как я сейчас могу оценить, едва ли не единственном настоящем друге по жизни — тезке Анатолии Иосифовиче Голубе. «Но он же не фронтовик, — говорил я себе, — а такой же выходец из послевоенных времен, как и я». Кроме того, вот уже с десяток лет, как этот в прошлом руководитель белорусского ОСВОДа покинул белый свет. Тогда в чем дело? Нахлынули воспоминания…

Коллаж Юлии Костиковой

В те годы я был еще рядовым репортером в своей газете и в командировки ездил на разного рода «перекладных». До той поры, пока не познакомился с Голубом. Зародилась наша дружба после публикации большого очерка, в котором среди лучших спасателей на воде в республике я нашел место для своего будущего друга. Он и в самом деле был неординарной личностью: мастер спорта по боксу, проходивший службу в особом спасательном подразделении водолазом-разведчиком, где обучали диверсионной работе в случае необходимости дать отпор противнику. Мне он казался эдаким мужчиной-мачо…

Анатолий любил сам садиться за руль служебной машины и, поскольку часто ездил в командировки, стал брать на хвост и меня.

Однажды мы возвращались из Браславского района в столицу — и Голуб остановил автомобиль у мемориального комплекса «Шуневка», что между Докшицами и Бегомлем. Эта сожженная фашистами деревенька — одна из сестер известной всем Хатыни. Ничего удивительного, впрочем, в нашей остановке здесь не было. Проезжающие по трассе туристы частенько выходят отдать дань памяти безвинно погибшим и оставить цветы у мемориала. Однако, поскольку этой дорогой мы с Анатолием ездили часто, он рассказал, почему у него особое отношение к этому месту. Оказалось, старшая сестра его матери, выйдя замуж, переехала из Браславского района, где жила с родителями, в Шуневку. После произошедшей трагедии родным не удалось ее отыскать, и они решили, что она разделила участь сожженных здесь извергами людей. Несколько раз мать просила Анатолия свозить ее в это место, а когда заболела, как-то негласно завещала сыну отдавать дань памяти своей тетушке. Потому и останавливался здесь всегда Анатолий Голуб.

Теперь останавливаюсь и я. Не только чтобы почтить память пострадавших в этой жуткой трагедии, но и чтобы выразить свое признание и добрую память о своем безвременно ушедшем друге. Тезка слишком уж любил париться в бане. Ну, была у него такая слабость. Я не раз говорил, что он злоупотребляет паром, подвергая организм излишней нагрузке. Но крепкий, закаленный мужчина, каким, без сомнения, был водолаз-подводник и бывший спортсмен, считал, что ему не будет износа. Увы…

Также друг много чему научил меня. Скажем, умению терпеть и трезво оценивать ситуацию. Анатолий Иосифович нередко пытался задеть меня за живое, когда на какой-либо вечеринке я отказывался употреблять спиртное. Не скрою: порой меня это бесило и однажды, как говорится, прорвало… В тот вечер мы возвращались с какого-то мероприятия, где друг несколько раз намекнул на то, что мое воздержание от алкоголя связано с какой-то серьезной болезнью. Он продолжал развивать эту тему и во время движения автомобиля. А ехали мы в этот раз на моей служебной машине. Я попросил водителя остановиться, а Голуба — выйти из нее. Сумерки, по обе стороны дороги — глубокий лес. Анатолий понял, что я не шучу…

Какое-то время в салоне стояла тишина. Я справился со своей вспышкой гнева, и «Тойота» благополучно доехала до Минска.

Несколько месяцев мы не общались. И вот в день, когда стало известно, что меня наградили орденом Почета, дверь в кабинет открылась — и с огромным букетом цветов вошел Анатолий Голуб. Мы оба улыбнулись…

Как-то позже, когда мы в очередной раз традиционно остановились в Шуневке поклониться жертвам войны, Анатолий Иосифович тихо спросил:

— Скажи, а почему в тот раз, когда ты хотел высадить меня на ночной пустынной дороге, передумал?

Я пожал плечами и так же тихо произнес:

— Ты, Голубок, при всей твоей вредности один из тех, с кем бы я пошел в разведку. Так оценивали людей фронтовики, с которыми я общался и у которых учился уму-разуму.

Как-то серым дождливым днем ближе к вечеру мы возвращались из очередной командировки, когда нас обогнал новенький «мерсик». За рулем я рассмотрел молодого парня, который активно жестикулировал и что-то объяснял своей спутнице. Обогнали они нас на большой скорости, нарушая правила. Я даже подумал: не накликали бы они беды при такой погоде. И точно — минут через десять Анатолий воскликнул:

— Смотри, это же наш хулиган в кювете лежит.

Мы быстренько спустились и увидели плачущую девушку. Похоже, она все еще не могла осмыслить случившееся. В еще худшем положении оказался водитель. Он никак не мог освободиться и выбраться из машины. Я позвонил гаишникам и вызвал скорую, а Голуб продолжил попытки освободить парня. Только недюжинная сила моего друга помогла вытащить лихача. Когда обоих потерпевших увозила скорая, пожилой врач сказал, что парню повезло, поскольку быстро удалось высвободить уже начавшую синеть ногу, иначе он рисковал ее лишиться — сейчас есть шанс, что хирурги спасут его от инвалидности.

Позже, уже дома, я еще раз прокручивал в мыслях эту сцену на дороге и поражался тому, как грамотно и профессионально действовал мой тезка.

С улыбкой вспоминаю другие происшествия, случавшиеся в наших поездках. Мы оба сумели пораньше завершить все дела на Нарочи, и друг предложил заехать на Браславы. Голуб хорошо знал те места и решил выбрать более короткий путь. Проезжая мимо одного из колхозов, Анатолий увязался на своей «Ниве» за трактором, везшим прошлогодний силос.

— Почему ты не обгонишь его, — не выдержал я. — Дышать же невозможно.

— Надышишься еще своей сиренью, — рассмеялся Голуб. — А я вырос в деревне и люблю этот запах. Так что потерпи, дружок.

В тот май Браславщина действительно утопала в сирени. Весна буйствовала. Может, и эта яркая красота подтолкнула меня к тому, чтобы выбрать место у живописного озера для своей будущей усадьбы.

Завершая свое повествование о Голубе, таком же сыне фронтовика, как и я, не могу не упомянуть любопытный факт из его биографии, о котором знали немногие. Будучи не последним человеком в служебной иерархии нашего ОСВОДа, он сам выбирал себе отпуск в тот период, когда шла уборка урожая. И все эти дни Анатолий проводил за рулем комбайна. Как-то я спросил, почему он так поступает, и друг ответил, что это придает ему сил и повышает настрой. Тогда я лишь пожал плечами, а сейчас, кажется, его понимаю.

Сидя долгими синими вечерами в беседке на Браславщине, ставшей уже моей второй родиной, нередко думаю о том, как порой замысловато и труднообъяснимо бывают связаны между собой, казалось бы, совсем разные события, вызывающие наши воспоминания. Мемориальный комплекс на пустынной дороге и судьба отдельного человека в лице моего друга. Много раз я пытался осмыслить и объяснить эти и подобные истории из своей жизни и должен признаться, что пока недалеко продвинулся в этом вопросе…