Рожденный на море

Поэт Пимен Панченко любил Артюра Рембо и море

Пять необычных штрихов биографии Пимена Панченко

...А страцiць годнасць — невыносна,

Якi б нi быў там дабрадзей...

Глядзiце знiзу ўверх на сосны,

На воблакi.

Не на людзей.




Так в 1964 году написал один из лучших белорусских поэтов Пимен Панченко. Он родился в год революции, в 1917–м. Что называется, жил и умер при Советском Союзе. В его биографии много типичного для всех поэтов его поколения. Но, как и в его стихах, есть то, что выламывается из стереотипов эпохи. Поищем эти черты в документах, хранящихся в фонде Пимена Панченко в Белорусском государственном архиве литературы и искусства.


1. Родная Балтика

Нi шторму, нi буры тады не было,

Калi нарадзiўся я ў Талiне.

Звычайнае сонца звычайна ўзышло

Пасля гадзiны свiтальнай.
«Родился я 23 августа 1917 года в городе Ревеле (ныне Таллин) в семье рабочего–судостроителя. Родители мои — белорусские крестьяне — еще задолго до империалистической войны уехали в Прибалтику в поисках заработка... В 1921 году маму и нас, детей, переправили через польско–советскую границу в СССР».


Так начинает свою биографию поэт.

«Бесконечные рассказы мамы, эстонские и латышские слова и фразы, которые она иногда употребляла, воспоминания о том, как в Ревеле революцию делали, да и свои какие–то неясные видения моря и кораблей, оставили в душе моей заметный след. Отсюда моя тяга к морю. Уже, как говорится, мужчиной в годах я немало поплавал по морям и океанам: и по Черному, и по Каспийскому, и по родной Балтике; плавал вокруг Европы и до Берега Слоновой Кости, а в 1958 году в декабрь в сильный шторм переплыл на лайнере «Куин Мэри» Атлантический — от Нью–Йорка до Шербура».

2. Ловец шпионов


«Детство мое прошло в местечке Бегомль. После гражданской войны мой отец избрал для себя лесную профессию: работал десятником, объездчиком, прорабом, лесничим».

Поэт в автобиографии с симпатией описывает городок, где прошло детство: «В местечке, кроме белорусов, жило много евреев, были русские, татары, поляки и даже один литовец. Но я не помню ни одного случая какого–нибудь «национального конфликта».

Но благостная картина общей приязни разрушается: «Район наш был пограничный, и мы с пионерских лет были приучены смотреть, не появился ли и в наших местах чужой шпион. Игры наши тоже имели сильный пограничный акцент».

3. Рэмбо, Уитмен и партсобрания


Сын моря, дитя лесов был заядлым книголюбом.

В юности «мы жадно набрасывались на «Тихий Дон» и «Разгром», на «Хождение по мукам» и статьи Максима Горького, а потом читали Ницше и Пантелеймона Романова, Панаита Истрати и Бабеля».

Из этого списка двое — ожесточенно преследуемые вульгаризаторской советской критикой, Романов и Бабель. В другом месте Панченко вспоминает, что «увлекся Генрихом Гейне, французами, особенно Артюром Рембо, Уитменом».

Конечно, странное впечатление производит на человека, знакомого с трагической историей белорусской литературы, изувеченной репрессиями, заголовок «Счастливый декабрь тридцать восьмого». А между тем для делегатов первых Всесоюзных курсов–конференции молодых писателей национальных республик это были действительно счастливые дни. Панченко вспоминает, как встречался с Алексеем Толстым, как экскурсию по «Третьяковке» проводил для них Грабарь.

«Интересной была встреча с Всеволодом Мейерхольдом. Он был глубоко убежден, что театр будущего соединит в себе драму, оперу, балет, цирк и еще много».

1979 г. Cлева направо: М.Дубенецкий, А.Адамович, П.Панченко, В.Быков, Н.Гилевич.

Интересно, знали ли молодые поэты, что в том году театр Мейерхольда по приказу Сталина закрыли, а самого режиссера приютил Станиславский? Спустя год основателя опального театра арестуют, будут пытать и расстреляют в 1940–м.

Панченко разделял идеалы эпохи, но бездумной идеологической единицей не стал.

«И вот когда я однажды в Минске слышал захлебывающихся от восторга ораторов, что такие–то авторы создали шедевр, я перестал понимать, что такое черное и что такое белое. Безудержно хвалили стих одного известного поэта, рефреном которого были строки: «и я счастлив, ибо всегда счастлив тот, кто большевик».

4. Иранские страницы


«В 1944 году наш штаб из–под Старой Руссы перебросили в Иран. Здесь я прослужил два года».

За скупой строкой анкеты — экзотическая страница жизни. Разумеется, капитан Панченко далеко не все мог рассказать о службе за границей. А вот в стихах цикла «Iранскi дзённiк» можно вычитать интересное. Например, как к лирическому герою пришел призрак Печорина (лермонтовский герой ведь умер, возвращаясь из Персии).
Вусны тонкiя ён скрывiў,

Табурэцiна заскрыпела.

«Смутак мой — i ў вашай крывi». —

I адкiнуў цёмны капелюш.

5. Панченко-критик


Поэт Панченко много выступал как критик и в прессе, и на трибунах. Поэта возмущает, когда про «вёсачку» пишут те, кто понятия не имеет о сельской жизни. Одному поэту достается за торжественную и фальшивую строку «Цi пiшу, цi мянташу касу».


В пример молодым приводил Рыгора Бородулина, который «калi яшчэ быў студэнтам, актыўна працаваў на цалiне. Вынiк — кнiга «Маладзiк над стэпам».

Достается от Панченко сторонникам структуализма. «Шкада, што з’явiлiся i тэарэтыкi «цiхай» паэзii, накшталт Вадзiма Кожынава, якi, дыскутуючы з Аляксандрам Мiхайлавым, заявiў: «Iнфармацыя пра сённяшнi дзень не з’яўляецца задачай паэзii».

Впрочем, и здесь поэт не становится в позу цензора.
А я маладых не лаю

За доўгiя валасы,

А я маладым не раю

Галiцца дзеля красы.

Не бэшчу нi мiнi, нi максi,

А джынсы i сам надзеў.

Былi б толькi твары, не маскi

У маладых людзей.
Сто лет — это уже значительное испытание временем. Творчество Пимена Панченко его выдержало.
...А калi вас уздыме слава,

Аб гэтым думайце радзей...

Глядзiце зверху ўнiз на травы

Цi на ваду.

Не на людзей.
rubleuskaja@list.ru

Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
Версия для печати
Заполните форму или Авторизуйтесь
 
*
 
 
 
*
 
Написать сообщение …Загрузить файлы?